Последний присяжный
Шрифт:
И она хранила все письма. Как-то она показала мне каталожные ящики, стоявшие в спальне в шкафу, набитые сотнями писем от детей.
— Когда-нибудь я дам вам их прочесть, — сказала она, но я ей почему-то не поверил. Да мне и не хотелось читать эти письма. Они наверняка были слишком личными.
Глава 13
Окружной прокурор Эрни Гэддис подал ходатайство об увеличении резервного пула кандидатов в присяжные. По словам Бэгги, который день ото дня становился все более квалифицированным экспертом, для отбора присяжных по обычным уголовным делам судебный секретариат рассылает приблизительно
Чего не содержалось в его письменном ходатайстве, но что всем и так было ясно, так это то, что сто человек Пэджитам будет труднее запугать, чем сорок. Люсьен Уилбенкс энергично возражал и требовал отдельных слушаний для решения данного вопроса. Судья Лупас не счел это необходимым и утвердил расширенный пул. Он вынес еще одно необычное решение: засекретить список кандидатов. Бэгги, его собутыльников и вообще всех, кто следил за подготовкой к процессу, решение поразило. Это было нечто неслыханное. Прежде адвокаты и прочие участники процесса получали список кандидатов в присяжные за две недели до начала суда.
Большинство оценило решение судьи как серьезное осложнение для Пэджитов: если они не будут знать, кто входит в кандидатский резерв, как они смогут кого-нибудь подкупить или запугать?
Кроме того, Гэддис попросил, чтобы повестки были разосланы по почте, а не доставлены лично службой шерифа. Лупасу понравилась и эта идея. Ему, судя по всему, был прекрасно известен характер отношений между Пэджитами и нашим шерифом. Неудивительно, что Люсьен Уилбенкс устроил по этому поводу грандиозный скандал. В своей весьма истеричной апелляции он утверждал, что судья Лупас относится к его клиенту предвзято и несправедливо. Читая жалобу, я удивлялся тому, как ему удается разводить демагогию на стольких страницах.
Становилось очевидно, что судья Лупас решительно настроен сделать процесс беспристрастным и оградить его участников от давления. В пятидесятые годы, прежде чем воссесть на судейской скамье, он был окружным прокурором и славился склонностью к обвинительным приговорам. Пэджиты с их наследственной коррумпированностью явно симпатий у него не вызывали. А исходя из собранных доказательств (и публикаций в моей газете, разумеется) виновность Дэнни Пэджита представлялась неопровержимой.
В понедельник пятнадцатого июня в обстановке строгой секретности, секретарь окружного суда разослал по почте повестки сотне зарегистрированных избирателей округа Форд. Одна из них упала в весьма плотно набитый почтовый ящик мисс Калли Раффин. Когда я явился в четверг на традиционный обед, она показала мне ее.
В 1970 году двадцать шесть процентов населения округа Форд составляли черные, семьдесят четыре процента — белые, всяким «прочим» или тем, кто не мог себя точно идентифицировать, здесь вообще не было места. Даже через шесть лет после бурного лета 1964 года с его массовым движением за предоставление чернокожим гражданам права голоса и через пять лет после официального Акта 1965 года об избирательном праве все еще немногие из них позаботились о том, чтобы внести свое имя в списки избирателей. В выборах, состоявшихся в
Вторая причина была связана с исторически сложившимся унижением чернокожих граждан, коим сопровождалось составление каких бы то ни было списков. Сто лет белые использовали всевозможные уловки, чтобы не допускать черных к любой законной регистрации. Подушный налог, экзамен на грамотность — перечень препятствий был оскорбительным и бесконечным.
Кроме того, черные испытывали недоверие ко всякого рода регистрациям, проводимым среди них белыми. Регистрация могла означать введение новых налогов, усиление контроля, новые формы надзора и вторжения в их частную жизнь. Следствием регистрации мог также стать призыв в ряды присяжных.
По словам Гарри Рекса, который был чуть более надежным источником юридических знаний, чем Бэгги, в округе Форд никогда еще не было черного присяжного. Поскольку имена кандидатов в присяжные черпались из списка избирателей и ниоткуда кроме, даже среди кандидатов черное лицо было редкостью. Но уж если кто и попадал в кандидатский резерв и чудом проходил первый круг отбора, на последующих он неизменно отсеивался. В уголовных процессах обвинение традиционно отводило черных кандидатов, опасаясь, что они будут настроены в пользу обвиняемого. В гражданских — защита отводила их, так как боялась, что они не устоят перед подкупом.
Так или иначе, ни та ни другая теория ни разу не получила в округе Форд шанса быть проверенной.
Калли и Исав Раффин зарегистрировались в качестве избирателей в 1951 году. Взявшись за руки, супруги проследовали в офис окружного прокурора и попросили, чтобы их внесли в списки избирателей. Секретарша, имевшая на этот счет соответствующие инструкции, вручила им ламинированную карту, в верхней части которой значилось: «Декларация независимости». Текст был написан по-немецки.
Полагая, что мистер и миссис Раффин так же неграмотны, как и большинство черных в округе Форд, секретарша сказала:
— Вы можете это прочесть?
— Это не английский язык, — ответила Калли. — Это немецкий.
— Вы можете это прочесть? — раздраженно повторила секретарша, начиная подозревать, что с этой парой хлопот не оберешься.
— Я могу прочесть это настолько же, насколько и вы, — вежливо заметила Калли.
Секретарша забрала у нее эту карту и вручила другую.
— А это вы можете прочесть?
— Могу, — сказала Калли. — Это «Билль о правах».
— Что говорится в пункте восемь?
Капли не торопясь прочла указанный пункт и ответила:
— Восьмая поправка запрещает налагать чрезмерные штрафы и применять чрезмерно суровые наказания.
Кажется, именно в этот момент — здесь мнения рассказчиков обычно расходились — Исав склонился над столом, спокойно сообщил:
— Мы являемся владельцами недвижимости, — и выложил перед секретаршей купчую на дом. Та внимательно изучила ее. Владельцы собственности при внесении в списки освобождались от каких-либо предварительных условий. Для секретарши это было чересчур. Не зная, что еще предпринять, она рявкнула: