Последняя жатва
Шрифт:
Уступив Митроше водительское место, Петр Васильевич выбирался из кабины на узкую площадку – постоять возле пышущего жаром дизеля, близко вслушаться в его мощный трескучий рев. Приборы – приборами, а свой глаз, слух, отточенное за долгие годы чутье скажут такое, чего не уловить никаким приборам.
Комбайн калило отвесное солнце, железные поручни жгли руки. Дизель мелко дрожал, еще чистенький, незапыленный, не измазанный в солярку и масло, в нем виделась, угадывалась радость работы, для которой он создан, рожден. Он охотно подхватил бы повышенную подачу топлива и взревел бы еще мощней, громче. Но день был все же слишком жарок, Петр Васильевич боялся перегреть двигатель, и, достигнув зеленой балки с ручьем, он остановил
Сошли к воде, ополоснули руки, лица. Тишина балки, лепет водяных струй нежили слух.
Митроша развернул газетный сверток. Перед самым выездом, зная, что нескорая езда продлится почти до вечера, а может, еще и постоять придется с какой-нибудь починкой, он смотался в коопторговский магазин, купил ветчины, банку кабачковой икры, круглый хлеб, баранок.
Митроша разложил все это на газете, накромсал складным ножом ветчину, хлеб, затем несмело, в некоторой нерешительности, присоединил к закуске бутылку черносмородиновой наливки.
Сговариваясь о покупках, бутылку не упоминали, это была уже личная инициатива Митроши, его творчество.
– Это ты зря… Потерпел бы уж до дома… – укоризненно произнес Петр Васильевич.
– Так это ж вроде ситра, какая в ней крепость? – с невинным видом сказал Митроша. – Выпил, дыхнул – и нету ничего, все испарилось. Машину-то надо обмыть? А то незаконно получается. Не будет она у нас исправно служить.
Митроша расправил помятые бумажные стаканчики, похоже, просто где-то подобранные, вероятно, возле мороженщицы, зубами сорвал с бутылки мягкую фольговую пробку. На запах черносмородиновой слетелись желтые осы, гнездящиеся в береговом обрыве, несколько штук тут же упало в стаканчики, в налитое вино. Митроша, вылавливая, поддевал их пальцем, а с пальца бросал в сторону, в ручей.
Не беря налитого стаканчика, Петр Васильевич потянулся к ветчине, хлебу, намазал ломоть кабачковой икрой.
– Василич, хучь малость, а прихлебни! – просительно сказал Митроша. – Все ж таки это… Новая, можно сказать, для нас жизнь начинается…
– Многовато за плечами годков – для новой-то жизни!
– Не то уж мы с тобой старики!
– А кто же мы?
Митроша не возразил, а, помолчав, выпив свой стаканчик, сказал даже совсем согласно с Петром Васильевичем:
– Да вообще-то – да… Эх, жизнь, – пролетела… Одно только и осталось – на пенсию. Сказать честно, позволял бы закон, – завтра же отчалил. Хватит, намаялся. Уже и силы нету изо дня в день до свету подыматься, беремя свое тянуть… А пенсию хучь какую-нибудь платили – и ладно. Детей на ноги поставил, сами живут, по своему направлению. Домишко есть, огород есть, картошку на зиму запасем, – чего еще нам с бабой нужно? Больших денег не наработал, так теперь, в такие-то свои годы, и подавно не забогатеешь… Дожить свое остатнее – да и конец, на вечный отдых…
Слова были о грустном, но Митроша говорил их без грусти и сожаления, Петр Васильевич даже подумал: завидный Митроша все ж таки человек, смерти и то легко ждет… Ведь так и умирать будет – запросто, буднично, не упираясь, а вроде бы исполняя должное: пришел срок, что ж поделаешь!
А жизнь-то, на поверку, действительно короткая, быстротечная штука. Ну что вот Петр Васильевич – заметил ее, может ли он сказать, что чувствует ее протяженность, что это немало – полста годов, которые он прожил? Он еще и не вкусил ее по-настоящему, все, что было, только вело к чему-то главному, так ему всегда казалось, что-то только должно открыться ему, распахнуться во всю ширь, а вот уже – и всё, о пенсиях, о вечном отдыхе разговор…
– Конечно, – сказал Митроша, наливая для себя новый стаканчик и о чем-то размышляя, – на таких бы машинах с самого начала работать, как сейчас в колхозы дают, нас бы с тобой подольше
– Что старое пересчитывать… – сказал Петр Васильевич. В мыслях у него, разбуженные воспоминаниями Митроши, тоже проходили разные картины прошлого. – Все то ушло, одни мы с тобой помним, да такие же вроде нас, старики… Такой период был. Так, значит, нам выпало – в такое время потрудиться… А то б того не было, что нынче.
– А кто это помнит, учитывает? Уважение за это хучь какое нам есть? – сердито взъерепенился Митроша.
– А какой тебе особый учет, уважение? Ты вот про себя знаешь, что не зря свой труд отдавал, и я знаю – вот это главное.
– А молодые нынешние, – они ведь это понимать не хотят! Они старого того ничего не видели, не нюхали, им даже в кино не показывают, а ведь на тебя во-о как сверху глядят! Иной без году неделя, как трактор-то заимел, а уже чванится: дескать, корочки, дипломированный, школу механизации кончил, а ты пред ним вроде лешак дремучий. Техническая революция, а у тебя этих корочек никогда не было и нету, вся твоя наука – семь классов, один коридор да месячные ускоренные курсы трактористов тыща девятьсот затертого года… Отсталый ты, батя, – так и норовит тебе почти в лицо сказать, на мусорку бы тебя пора…
– А ты свое дело делай! Работа – она сама показывает, кто чего стоит. Сама всех по местам ставит. С корочками ты иль без корочек. Молодые – они и есть молодые. Кабы все им, как надо, понимать, они б и молодыми не были…
– Да мне-то, в общем, наплевать… – успокаиваясь, сказал Митроша. – До пенсии я уж как-нибудь дотяну. Все равно, на какой работе. Сторожем поставят – я и сторожем согласен. Я человек не гордый. Дипломов, оно и верно, не имею. Чего нет – того уж нет…
Разговор, верно, пошел бы дальше, Митрошу, похоже, задело за какой-то живой нерв, но уединение их было нарушено. С противоположной стороны через мост переехал запыленный красный «Жигуль», остановился, скрипнув тормозами. Из него вышел Орешин, председатель «Маяка», самого дальнего в районе колхоза, его парторг, еще человек, тоже, видать, из колхозного начальства. Орешин, черноволосый, цыганисто-смуглый от загара, в легком парусиновом костюме, узнал Петра Васильевича, кивнул, здороваясь. Все трое повернулись к комбайну и с минуту глядели на него.
– Получили? – хмуро спросил Орешин.
– Гоним, – ответил Петр Васильевич. Он встал, – неудобно было разговаривать с председателем, сидя на земле, непочтительно.
– Ловок ваш Василь Федорыч, пробивной… – подвел Орешин итог своему осмотру. Слова его можно было понимать двояко: и как похвалу, и как осуждение.
Ничего больше не говоря, он и его спутники сели в машину и уехали.
– Ишь, как глазами лупил-то! Завидно! – сказал Митроша с откровенным довольством, что «Колос» так чувствительно уязвил чужого председателя. – Я знаю, он тоже себе «Колос» второй год рвет, да сорвалось, значит, у него. А уж какой хват! Чегой-то ему было нужно, да, эту, дождевальную установку без очереди хотел. В области отказали, так он прям в Москву, к министру в кабинет вперся. И ведь оттребовал, – во ведь какой!