Привкус горечи
Шрифт:
Его мать — вот ключ к нему. «У меня никого больше нет, кроме него. Как я буду одна справляться с хозяйством?» Фаласки нужно спасти от тюремного заключения, и инспектор собирался этому посодействовать. На разговор ушло около полутора часов. Если Джусти, чья бритая голова блестела даже при тусклом искусственном свете в камере без окон, ему удалось использовать против более слабого Фаласки, то лучшим оружием против самого Джусти оказалось то, что находится на свободе. Инспектор вытащил из них все, что они знали, и вовремя успел домой к обеду. У него даже проснулся аппетит.
— Ты выглядишь очень довольным, — заметила Тереза.
— Да, есть чему порадоваться.
— Ну?
— Нет-нет... Просто я немного переживал об одном деле, но все очень удачно разрешилось. Может, не будем сегодня готовить пасту корта? Мне что-то не хочется.
Тереза закрутила обратно крышку банки и взяла из шкафа упаковку спагетти.
— Надеюсь, ты расскажешь мне все об этом как-нибудь.
— О чем?
— Наверно, уже полфильма прошло по телевизору.
— Какого фильма?
— Салва, ты опять стоишь посередине кухни и мешаешь.
Он поймал ее в свои крепкие объятия, когда она пробегала мимо. Затем, вспомнив, что жена только что сказала, инспектор отошел в сторону и включил маленький телевизор, чтобы посмотреть двухчасовые местные новости по третьему каналу.
— Мальчики! Идите к столу! — Тереза плюхнула спагетти в кипящую воду.
— И выключите эту проклятую машину! — добавил инспектор, регулируя звук телевизора.
Когда по дороге домой он зашел к Росси, они ели спагетти и смотрели новости по второму каналу. Стул между Линдой Росси и ее мужем был отодвинут, в тарелке лежали недоеденные спагетти.
— Ей так стыдно. Мы пытались ей объяснить, что то, что она делала, это просто детская шалость и это не имеет никакого отношения к... тому, что произошло. Правда?
— Да, это правда.
— Она хочет извиниться перед вами за свое поведение. Она переживает потому, что вы ей нравитесь. Вы не возражаете? Пройдите, пожалуйста, к ней в комнату, при нас она стесняется разговаривать.
Лиза сидела у себя на кровати с пылающим лицом и снова заплаканная.
— Вы ведь никому не расскажете, что я сделала, правда?
— Никому. Ты ведь сохранила наш секрет? Теперь мы будем вместе хранить этот секрет. Просто забудь об этом. Это уже не важно. Там твои спагетти остывают. Пойдем. — Он ласково погладил ее по голове, и они вышли из комнаты.
— Папа? Пап! Я с тобой разговариваю! Мама, он никогда не слушает.
— Он слушает, — заступилась за мужа Тереза.
— Я слушаю, — подтвердил инспектор.
— А почему нам нельзя включать компьютер во время обеда, а вам смотреть телик можно?
— Потому что...
— Почему?
— Потому, что вы еще дети и должны делать то, что вам велят родители.
— Ну, папа!
— Тото, веди себя хорошо, — вмешалась Тереза. При этом она так глянула на мужа, что тот сразу пришел в чувство.
— Доедай быстрей, и мы сыграем в вашу игру, а потом я пойду на работу.
— Ладно, — согласился Тото, изгибаясь и стуча вилкой по воображаемой клавиатуре. — Я выиграю!
— Сиди спокойно, — резко сказала мать.
После обеда, когда они пошли в комнату к мальчикам, Джованни прошептал:
— Папа?
— Что, сынок?
— А давай как-нибудь сыграем с тобой вдвоем так, чтобы я победил?
— Конечно. А давай прямо сейчас. Сперва мы с тобой, а потом победитель играет с Тото.
Спустя пять минут, четыре из которых ушли на бесполезные объяснения, его отправили пить кофе с Терезой.
Глава восьмая
Ринальди согласился провести «неформальную беседу» после полудня. Как сказал прокурор, изображая хорошего приятеля, с которым Ринальди познакомился на званом обеде: «Не будем портить ему аппетит».
Ринальди сказал то, что они и ожидали от него услышать: грузчики сильные парни, им можно доверить перевозку скульптур и другого антиквариата, больше он ничего о них не знает, и никаких других дел у него с ними нет. Притворяясь, что сгорает со стыда, он признался, что нанял их на черном рынке, затем с еще более наигранным вздохом облегчения и хихиканьем сделал вид, что успокоился, будто только что исповедался в единственном грехе, омрачавшем его совесть.
Затем прокурор встал и извинился за причиненное беспокойство. Капитан тоже встал и поблагодарил Ринальди. Сидевший у двери инспектор молчал. Чтобы выйти из комнаты, Ринальди надо было пройти мимо инспектора, но он боялся к нему приблизиться. Поверх его головы инспектор скорее почувствовал, чем увидел, как прокурор и капитан почти одновременно в недоумении подняли брови и улыбнулись. Он делает что-то смешное? Да, конечно. Он так сосредоточенно разглядывал лживое лицо Ринальди, что не заметил, как преградил ему путь, и не слышал ни слова из их столь быстро закончившегося разговора. Он извинился и открыл дверь.
— Пожалуйста... — Инспектор отступил назад, понимая, что Ринальди боится проходить мимо него и едва сдерживается, чтобы не пробежать на цыпочках. Как только Ринальди шмыгнул в коридор, инспектор стряхнул с себя оцепенение и вспомнил, что хотел спросить. — Вы не могли бы мне сказать... Мы никак не можем выяснить, кому принадлежала квартира погибшей... Кому принадлежит ваша квартира? И магазин. Мне кажется, кто-то упоминал, что вы являетесь собственником. Это так?
Ринальди обернулся:
— У меня узуфрукт [5] в отношении квартиры и магазина
5
Узуфрукт — пожизненное право пользования чужим имуществом (в данном случае — недвижимостью) и доходами от него при условии сохранения его целостности и хозяйственного назначения.
— Но не всего остального здания?
— Нет.
Инспектор задумался на секунду. Он увидел, как выступившие на висках Ринальди капли пота скатились вниз по лицу.
— Очень жарко, правда? Даже после дождя. Как в турецкой бане. Как давно вы обладаете правом пользования?
— Около двух лет. Я снимал эту площадь с пятидесятых годов. Собственник завещал мне право пользования...
— О, хорошо, хорошо.
— Что хорошо? — Капитан и прокурор подошли к двери, Ринальди взглянул на них так, словно надеялся, что они его спасут. Однако те молчали.