Признак высшего ведьмовства
Шрифт:
– Вспоминаешь? – говорит скелет теперешней Зосе. – Вспоминаешь, о чем ты тогда подумала?
– Нет, – шепчет Зося, но тут память услужливо подсказывает, а скелет произносит это вслух, так, что в здании страшного банка рокочут стены и дрожат свечи в подсвечниках:
– Я отдам душу, чтобы петь лучше ее! Лучше всех певиц на земле!
Зося дрожит, закрывает лицо руками, отворачивается, но все равно не может не видеть, как со скелетом происходит очередная метаморфоза: теперь он напоминает чудовищного дракона с рогами и глазами как огненные блюдца. Чудовище шипит:
– Я ведь пош-шел с-с-с тобой на эту С-с-сделку!
– Я ничего не знаю! У меня ничего нет для вас! – кричит Зося в ужасе, и тут дракон снова преображается. Теперь он выглядит простым стариком в драном и засаленном халате. Только вместо глаз у него черные дыры.
Старик зевает и говорит просто:
– Душу. Отдавай мне свою душу, Зосенька. Долг платежом красен.
– Нет! – отступает Зося. – Ни за что! Я знаю, кто ты. Ты дьявол! Но я не помню, чтобы я… заключала такую сделку! Говорила такие слова!
– Не отдашь, значит, душу? – со скучающим видом говорит дьявол.
– Нет!
– А и не надо! – Он наклоняется к самому лицу девочки и шепчет доверительно: – Знаешь, сколько у меня этих душ-то? Целый Сбербанк, замучаешься сортировать: тут убийцы, тут жулики, тут прелюбодеи, тут политические деятели, тут писатели… И прочие грешники. Так на что мне твоя бестолковая душа? Ладно. Так и быть. Иди отсюда.
Зося всхлипывает и поворачивается к выходу, делает шаг…
– Э нет, так дело не пойдет, – тут же останавливает ее старик, а чернота льется из его глаз, как чернила. – Отдай мне мое. Я тоже не хочу оставаться внакладе.
– Что? – шепотом спрашивает Зося и чувствует вдруг, как в горле у нее что-то скребется – противно и пугающе.
– Голос королевский возврати-ка мне, красавица. Был договор: одна душа – один голос. Нет души – нет и голоса. Так что лучше учись на кондитера, а не песни пой, Зося Маковцева.
Царапанье в горле все усиливается, горло буквально разрывается на части, Зося хрипит и шатается от боли. А старик стоит напротив нее и как будто кого подманивает пальцем:
– Иди, иди…
Зося безумно кричит. Из ее распахнутого в крике рта появляется нечто продолговатое и серебристое, вроде хирургического скальпеля. Только у этого «скальпеля» гибкое тельце и множество крохотных быстрых ножек. Мерзкая тварь скользит по Зосиной груди на колено, спрыгивает на пол и подползает к ногам старика.
– Вот теперь все, – говорит тот, снова став скелетом, а серебристая тварь обвивается вокруг его костлявого запястья, будто браслет. – Теперь ты свободна. Свободна и без голоса…
После такого и прочих, подобных этому, Снов Зося просыпалась сама не своя. И почему-то у нее сильно саднило горло…
Днем Зося была совершенно обычной, жизнерадостной певуньей, отличницей и активисткой маленькой трудоголичкой с голосом ангела. А по ночам Сны уводили ее в страшные бездны, откуда нет возврата. То Зосе снилось, что она один из персонажей иконы «Страшный Суд», висевшей в церкви Димитрия Солунского, – там, в Зосином Сне, адское пламя становилось настоящим, толпы грешников – вопящими от ужаса, а бесы – омерзительными и смрадными. Когда Зося погружалась в очередной Сон, находясь уже вне пределов досягаемости реального мира, ей представлялось, что постель ее окружают мрачные, черные как сажа
– Смотри, Зося, – возникает из ниоткуда голос, холодный и мертвый, как ветер в ноябре. – Вчитайся в эти свитки. Это ведь твои грехи, дитя. Твои дурные поступки, помыслы и намерения. Знаешь, что тебя за них ожидает? Что же ты зажмуриваешь глаза? Боишься? А разве ты не знаешь, что за всякое гадкое дело ты дашь ответ нам? Открой глаза и читай, Зося! Читай!
Зося не может не подчиниться, ее глаза распахиваются, а ресницы опаляет гееннским огнем. Тут же чудовища разворачивают свитки, и на всех свитках написано одно слово, жирно, крупно, красно-ржавыми чернилами:
ГОЛОС
Зося хватается за горло.
– Мой голос – не дурной поступок! – кричит она, а в горле снова скребет и перекатывается колючая боль.
Но чудища не отступают, не прекращают своего ужасного зубовного скрежета. А голос-ветер холодно шепчет Зосе:
– Еще какой дурной… Смотри!
И вокруг Зосиной кровати расплескивается огненное, кипящее лавой озеро. В этом озере то тонут, то всплывают на поверхность люди, чья плоть раскалена, как металл. Эти люди оглашают воздух страшными рыданиями и проклятиями. И проклятия эти звучат… в адрес Зоей!
– Кто это?! – шепчет помертвелыми губами девочка, указывая на мучающихся в озере людей.
– Ты не узнаешь ни одного из них? – спрашивает голос-ветер.
– Нет!
– Это очень печально, Зося, потому что эти люди терзаются в огненном озере из-за любви к тебе. К твоему голосу.
– Я не понимаю, – шепчет Зося, плечи ее поникли под гнетом посылаемых ей проклятий.
– Когда ты выросла, Зося, – продолжает беспристрастно говорить голос-ветер, – ты стала величайшей певицей всех времен. Твой голос завораживал людей и лишал их воли. Миллионы людей покупали записи твоих песен, ходили на твои концерты, готовы были убивать, красть, прелюбодействовать, лишь бы добыть твою фотографию, новый диск с автографом или лоскуток от одного из твоих бесчисленных концертных платьев, которые, кстати, шили тебе лучшие модельеры всей земли. А многие из твоих поклонников приносили себя в жертву тебе – кончали жизнь самоубийством. Из тебя сотворили кумира, Зося. Идола. Новое божество, которому стала поклоняться вся земля. Творить кумиров – большое преступление, Зося, большой грех. Но еще больший грех – быть кумиром.
– Но я не виновата!
– Конечно. Виноват твой голос. Откажись от него, и люди, которые сейчас перед твоими глазами терзаются в огненном озере, никогда в него не попадут.
– Я так хочу петь! – плачет Зося.
– Твое пение погубит сотни людей, – отвечает голос-ветер. – Ты готова убивать людей ради своего голоса, девочка?
– Нет, конечно, нет! – вскрикивает Зося. – Хорошо, я согласна. Я не буду петь. Никогда. Обещаю.
– Одного обещания мало, – сообщает голос-ветер. – Нужно, чтобы ты отказалась от голоса. Чтобы ты добровольно лишилась его. Ну?!