Призрак былой любви
Шрифт:
Мы опять надолго замолчали. День был длинный, утомительный; от усталости у меня слипались глаза. Но ведь он вызвался меня подвезти, и я считала, что обязана поддерживать разговор.
— Дочь Мелиссы… удивительная девочка.
Патрик рассмеялся.
— До рождения Мэтти у тети Мелиссы все шло чин чином. Вышла замуж за достойного человека, жила в достойном доме, растила двух чудесных дочерей, которыми по праву гордилась. Потом — бац! — Мэтти, трудный поздний ребенок. Тильда, конечно, ее обожает.
«Очень поздний ребенок, — подумала я. — Мелиссе, наверно, было уже далеко за сорок, когда родилась
Я хотела расспросить его об отце, знаменитом Джоше Франклине, но смех уже угас в его глазах, губы вытянулись в суровую складку. Остаток пути я даже не пыталась вновь завязать разговор. Закрыла глаза, надеясь заснуть, но не могла расслабиться из-за того, что он сидел рядом. Я пребывала на грани сна и бодрствования; писк индикатора на панели управления, когда Патрик перестраивался в другой ряд, сливался с моими беспорядочными мыслями. Когда мы остановились у моего дома, я спросила, будучи твердо уверенной в том, что он откажется, не желает ли он выпить кофе.
Патрик глянул на часы.
— Спасибо, с удовольствием.
«Черт», — думала я, отпирая дверь. У меня сосало под ложечкой. За целый день я выпила чашку чая в автосервисе и съела батончик «Марс» в Оксфорде. Я заглянула в холодильник.
— Омлет будешь?
Он моргнул от неожиданности.
— Не хочу тебя затруднять…
— Мне что на одного готовить, что на двоих — разницы никакой. Я умираю с голоду.
Пока я возилась на кухне, он рыскал в гостиной. Яичная смесь аппетитно пузырилась на сковороде — одно из моих наиболее удачных блюд, — и я достала тарелки и приборы.
— Ты не против, если мы поедим здесь? На кухне холодновато. — Я поставила его тарелку на подлокотник одного из кресел.
— Я и на тротуаре могу, лишь бы приготовили.
Я поставила компакт-диск — на тот случай, если мы опять будем молчать. Я предположила, что Патрик, как и Макс, любит Баха. Он наконец-то сел и, казалось, немного расслабился.
— Ты, должно быть, очень разволновался из-за болезни Тильды.
Он разломил на две половинки свой кусок хлеба.
— Тетя Мелисса позвонила среди ночи.
— Перепугался, наверно, — предположила я.
— Ну да. Я все равно работал допоздна, так что сразу же помчался в Оксфорд. — Он улыбнулся, его лицо просветлело, вид стал менее неприступным. — Боже, когда мне было двадцать, у меня частенько случались бессонные ночи, и ничего, как будто так и надо. Видимо, старею. — Он доел омлет и встал. — Спасибо, Ребекка, ты спасла меня от голодной смерти. Мне пора, завтра нужно быть в суде.
После его ухода я, к своему удивлению, ни на чем не могла сосредоточиться. Подумала, приму сейчас горячую ванну и рухну на кровать, но, пока с полчаса нежилась в пене от «Шанель», что Люси Лайтман подарила мне на Рождество, сон как рукой сняло. Я отдраила кухню с нетипичной для меня тщательностью, постирала вручную кое-что из одежды, развесила мокрые вещи на вешалке в ванной, просмотрела выписки с банковского счета и корешки чеков, проверяя, хватит ли у меня денег, чтобы заплатить за ремонт автомобиля. И все время думала не о Тоби, а о Патрике. Сама не понимала, почему он не выходит у меня из головы: в конце концов, он был угрюмый, неприветливый, язвительный человек, и я, вспоминая эпизод с креветками, сгорала со стыда. Да, физически
Под утро я все-таки заснула. Проснулась от звука шагов по лестнице. Я открыла глаза. В комнате стояла кромешная тьма. Я хотела дотянуться до свечи на комоде, зажечь ее, но не могла пошевелиться. Скрипнула дверь, и, услышав шуршание ткани, я поняла, что это он.Я хотела закричать и не могла. Смежив веки, я лежала очень тихо и молилась, чтобы он подумал, будто я сплю, и удалился.
Я почувствовала, как с меня сорвали покрывало, потом грубое одеяло. Где-то в ночи ухнула сова. Меня била дрожь, и, хотя я пыталась прошептать «Не надо», с губ не сорвалось ни звука. Он задрал на мне ночную сорочку, оголил мое тело. Потом лег на меня. Он душил меня своим весом. Я пыталась сопротивляться, кричать, оттолкнуть его, но не могла пошевелиться, словно была парализована. Мне нечем было дышать. Я пыталась ворочать головой из стороны в сторону, пыталась открыть глаза. Наконец мне удалось разжать веки, и я почувствовала, что по моему лицу струятся слезы. Мои всхлипы вторили ритмическим движениям его тела. Я хватала ртом воздух.
Когда я проснулась, он все еще лежал на мне. Я ощущала тяжесть его тела, присутствие демона. Не знаю, плакала ли я в голос, но ресницы мои были мокры от слез, когда я поднесла к лицу руку. Только тогда я нащупала выключатель, а не свечу, и это убедило меня, что мне просто приснился кошмарный сон. Свет залил комнату, изгнав призрак Эдварда де Пейвли, принадлежавшего как-никак к совершенно другой эпохе. И все же в своем воображении я по-прежнему видела чердак, где ночевали слуги, и потому во все глаза смотрела на телевизор, на ноутбук, на проигрыватель для компакт-дисков, словно старалась убедить себя, что сейчас и в самом деле 1995 год, а не 1913-й.
Я прошла на кухню, чтобы заварить себе чаю. Рука дрожала, пока я наливала воду в чайник, заварка сыпалась из ложки на кухонный стол. Заварив чай, я с кружкой села за свой рабочий стол и включила компьютер. С Тильдой я рассталась в Лондоне начала 1930-х. Она тогда пыталась забыть Дару. Да, призраки Тильды не давали мне покоя, но они влекли меня, втягивали в свою историю.
Поезд въехал на вокзал Ливерпуль-стрит. Из клубов белого пара выступила маленькая фигурка и, бросив свои чемоданы, побежала по платформе, крича:
— Роланд! Тильда!
Тильда обняла Эмили, Роланд кинулся за чемоданами сестры.
— Эм, ты неотразима. Господи, как же давно мы не виделись. А я вчера переехала в другую комнату.
Силия вышла замуж. Письмо Эмили, в котором та сообщала, что миссис Поттер наконец-то разрешила ей работать в Лондоне, прибыло как раз в тот день, когда Анна предложила Тильде переселиться в комнату Силии, находившуюся в передней части дома. Она была большая, просторная; в ней спокойно могли разместиться два человека.