Проклятие сумерек
Шрифт:
Но ни разу, за все годы общения с подгорным народом, Бальян не слыхал о том, чтобы гномы делали какую-то специальную корону для Мэлгвина. А уж такое важное предание они сообщили бы Бальяну в первую очередь!
Однако все сомнения Бальян благоразумно решил держать при себе.
С того самого дня, как Бальян принес в замок тело Аваскейна, герцог как будто превратился в совершенно другого человека. Оцепенение первых минут горя сменилось бурной деятельностью. И при этом Вейенто старел прямо на глазах: его жесткие, серо-стальные волосы мгновенно поредели, стали мяконькими; суровое лицо, похожее на лицо молотобойца, сморщилось, сделалось мятым и дряблым.
– Ты – мой истинный сын, Бальян, – говорил он бастарду, которого повсюду таскал за собой. – Ты правильно поступил, избавившись от Аваскейна. Я и сам подумывал о том, как бы от него отделаться. Теперь мы будем неразлучны. Столько времени потеряно напрасно, Бальян! Мне даже подумать об этом больно. Как я мог быть таким слепым? Ты – мой истинный сын, только ты, никто другой. Я стану тебе ближе, чем брат. Да, я буду тебе братом! А Ибор еще молода. Она родит мне другого наследника. Мы все начнем с начала. Ты и я, плечом к плечу. Смотри!
И он вытащил корону из сундука. Высоко поднял над головой, повертел из стороны в сторону, пуская яркие золотые блики по стенам и любуясь ими.
Корона точно была старинная. Может быть, даже гномской работы, хотя в этом у Бальяна имелись кое-какие сомнения: в былые времена люди неплохо имитировали ремесленные изделия гномов. Потом это умение было сочтено недостойным, а спустя пару веков и вовсе оказалось утраченным.
Обруч из массивного золота был увенчан тремя зубцами разной величины: центральный – высотой в три ладони, два по бокам – в полторы. Небольшими рубинами по всей длине обруча был выложен зигзагообразный узор, и один крупный ограненный рубин горел в середине центрального зубца.
– Примерь, сын, – проговорил Вейенто, протягивая обруч Бальяну.
Тот послушно взял корону и поднес к своим волосам, но внезапно герцог яростно вскрикнул и выхватил корону у сына.
– Нет! Нет! – снова и снова повторял Вейенто. – Нет, никто, кроме меня… Никто! Я – наследник Мэлгвина! Потомки Гиона вынуждены будут признать это. Семь веков корона ждала своего часа. И теперь она наконец явлена миру. Ты меня понял, Бальян? Ты коснешься ее только после моей смерти. Не раньше.
– Я вас понял, ваша милость, – тихо отозвался Бальян.
Он глубоко тосковал, глядя на беснующегося герцога. Больше всего на свете Бальяну хотелось все оставить и уйти в горы, к своей хижине и костру. Снова погрузиться в тишину и одиночество. Пусть время от времени на свет его костра выходят гномы, садятся рядом и болтают обо всем на свете. Гномский этикет был понятен Бальяну. Никаких неожиданностей. Любая сказанная между ними фраза, даже самая эксцентричная (с точки зрения людей), все равно будет продиктована законами вежливости.
Находясь среди людей, рядом с обезумевшим отцом, Бальян не знал, как себя вести. Он не понимал своих соплеменников. Они казались ему чуждыми. Назойливыми, непредсказуемыми. Невоспитанными.
Вейенто внимательно следил за каждым шагом старшего сына – единственного своего сына. Бальян не смог бы улизнуть, даже если бы ему удалось перебраться через замковую стену и пройти мост. Стражники настигнут его прежде, чем он окажется в спасительных горах, среди пещер и ущелий, где для него нашлось бы не менее десятка надежных укрытий.
– Ты и я, – говорил Вейенто, покусывая себя за кончики пальцев и расхаживая
Он остановился, окатил сына сияющим взором. Бальян сидел с совершенно неподвижным лицом. Он умел «изображать камень», как гномы называли это состояние: делать вид, будто внимаешь собеседнику, дабы не оскорбить его, но на самом деле глубоко погрузиться в собственные мысли – «уйти».
– Что скажешь, Бальян?
– Я слушаю вашу милость, – отозвался Бальян бесстрастно.
– Слушай меня, слушай! Потому что то, что я говорю, останется в веках… Войдет в книги. В летописи. Я знаю, что существует подробная хроника истории Королевства. Ты знаешь? Ее хранят в одной гробнице. Там записаны все тайны, все разгадки… Моя корона – одна из таких тайн. Когда мы разграбим земли, о которых я говорю, когда голова их владельца будет насажена на кол – а это случится, Бальян, и ты это увидишь! – мы захватим и гробницу, и книгу с хрониками Королевства. Ты прочтешь ее и поймешь, что я говорю правду.
Герцог остановился, перевел дух. Глаза его забегали по комнате и вдруг замерли на маленьком сундучке, что притулился под окном. Когда-то в этом сундучке Эмеше держала сломанные украшения. Наверное, в спешке отъезда забыла его в комнате. Странно, что он простоял столько лет, ни разу никем не потревоженный.
Вейенто подбежал к сундучку, откинул крышку – она даже не была заперта. Схватил первый попавшийся серебряный браслет, смял его в пальцах. Протянул Бальяну.
– Возьми, это тебе. Память.
Бальян принял подарок и оставил его лежать на ладони. Он ничего не знал о происхождении браслета. Какая-то женщина носила его, потом сломала застежку, хотела, видимо, отдать мастеру в починку, но руки не дошли. Бальян почему-то ощутил брезгливое чувство по отношению к этому браслету. Как будто украшение запачкалось о чью-то кожу, стало склизким. Как будто чужой пот мог впитаться в серебро. Нелепость!
В следующий же миг Бальян вдруг понял, что единственная женщина, которой могло принадлежать украшение, была его матерью. «Возможно, таково мое истинное отношение к ней, – подумал он. – Я проклят, если это так. И мой отец – безумец. Да, я проклят».
Он решил покориться судьбе и ждать.
– Ты нужен мне, – твердил ему Вейенто.
Бальяну не позволяли отлучаться от особы герцога ни на миг. Они спали в одной комнате, ели за одним столом. Когда герцог набирал солдат, Бальян стоял за его плечом. Молчал, смотрел.
Люди показывали на Бальяна пальцем, судачили о нем за его спиной, а потом, когда поняли, что он не отвечает на насмешки и оскорбления и даже не пытается себя защитить, – прямо в лицо. Его называли убийцей Аваскейна. Бальян не возражал. Над ним смеялись, именовали ублюдком, и он не отводил глаз. Обычно так поступают гномы, когда не понимают, как им относиться к себе и к неожиданным поворотам своей судьбы. «Стоит остановиться и понаблюдать за собой со стороны», – говорила магистр Даланн о подобных коллизиях.