Псы войны: пробуждение Ареса
Шрифт:
— В’сточная штольня.
— Понятно, но что это такое? — Мишлен окидывает нас взглядом в поисках поддержки.
— Если на той ст’роне воздух имеется, здесь тоже б’дет. Вы т’гда раз’ваетесь и г’лышом х’дите. Все кроме г’нерала. Обтряхнитесь. Мне внутри п’ска войны не н’до.
Какой еще «песок войны»? Кассеты из-под отработанной материи? Что маскианцы вообще про них знают?
Тил замолкает и открывает еще один люк, меньше, чем предыдущий, но очень толстый. Такая дверь должна охранять вход в святилище, не иначе.
За всю дорогу Бойцовый Петух не проронил ни слова, но сейчас они
Мы пролезаем через люк и сбиваемся в кучу вокруг носилок. Меня охватывает благоговение, почти священный трепет. Такого я на Марсе еще не видел. Стены и потолок сделаны из темного камня, чертовски твердого на вид, а через каждые несколько метров в них поблескивают большие металлические кристаллы шириной с мою руку. Никель, скорее всего. Тут и там в камне видны борозды, выемки и другие оставленные людьми следы. Рудокоп, долбивший этот камень, наверное, проклял все на свете. Если пещеру вырыли колонисты, значит, на КЛУ серьезно недооценивают маскианцев.
Ви-Деф подходит ко мне, давясь от смеха. Видно, придумал очередную остроту. Касается моего шлема:
— Стой, фремены, стой!
Я морщусь и отстраняюсь, и тогда он орет:
— Дункан Айдахо, ты что, не помнишь?
Ними и Мишлен не обращают на Ви-Дефа никакого внимания. Сомневаюсь, чтобы он читал «Дюну», наверное, цитирует одну из многочисленных экранизаций. На Марсе не бывает дождя. Снег иногда случается. Но дождь — никогда.
Материя вокруг запястий наконец-то идет рябью — давление повышается. Через миг у нас закладывает уши. Тил открывает люк на противоположной стене. Где-то вдали вспыхивает крошечный тусклый огонек.
— В’дать, батареи как надо р’ботают. Если не п’теряю с’нание, п’вторяйте за мной, — говорит Тил и откидывает экран шлема.
Она не теряет сознания.
Рябь на запястьях усиливается. Давление поднимается до двух третей бар.
Тил распахивает люк, через который мы пришли, и в гараж врывается поток воздуха.
— Чего ждете?
Едва ветер стихает, Тил скидывает гермоскаф. Мы следуем ее примеру. Не проходит минуты, как мы уже раздеты. Непередаваемое облегчение! Никогда в жизни не полезу больше в этот чертов костюм. Термоскафы валяются на полу бесформенной кучей. От них воняет, но в остальном воздух чистый, даже свежий. Ни следа затхлости.
Впрочем, воздух заботит меня сейчас меньше всего. Фермерская женушка дефилирует перед нами в одних трусиках, и я не могу оторвать от нее глаз. Она невероятна. Умопомрачительна. Скажи мне кто-нибудь раньше, что женщина может быть такой долговязой, худощавой, с длинными паучьими руками и ногами, и при этом такой ослепительно красивой, я бы не поверил. Даже генерал пялится на Тил с перекошенной от боли ухмылкой и требует, чтобы мы сняли с него шлем.
Девушка, кажется, не замечает наших жадных взглядов, а может, не придает им значения.
Мы не ее клан. Не маскианцы.
Зачем мы здесь? Что ей от нас нужно?
И что, черт возьми, это за место?
То что местный прописал
Теперь, когда
Тил куда-то уходит и возвращается в поношенном темно-зеленом комбинезоне, вытертом на коленях и локтях. Одежа слишком коротка для маскианки и смотрится на ней довольно нелепо, но прикрыть наготу сойдет. Через руку девушки переброшена груда тряпья такого же цвета. Тил кидает его на пол. Я выбираю себе из кучи комбинезон и встряхиваю его. На пальцах остается зеленый след. Провожу рукой по полу — к ладони прилипли несколько песчинок и все та же зеленая пыль.
— Водоросли? — недоуменно спрашиваю я, не обращаясь ни к кому в отдельности.
Диджей и Ви-Деф чешутся и беспрестанно поправляют свою одежду.
Тил стоит на коленях перед генералом и пытается напоить его водой.
— Г’ворить можете? — ласково спрашивает она.
На краткий миг сознание корейца проясняется, и он начинает бормотать на английском:
— Я должен им все рассказать. Мы искали так долго и наконец нашли…
Генерал откидывается назад и закрывает глаза. Тил хмурится, не в силах скрыть раздражения. Перехватывает мой взгляд и понимает, что прокололась. Ее лицо тут же смягчается.
Тек и Казах сидят на корточках позади генерала и наблюдают за нами. Бойцовый Петух поглядывает на Тил — видно, ждет удобного момента, чтобы предложить ей провести в пещере обстоятельную разведку. Ему не нравится блуждать впотьмах. Как и нам.
Фермерская женушка пытается определить, кто из нас главный, и останавливается на Теке. Ну разумеется. В увольнении, где бы мы ни побывали, от Такомы до Тенерифе, Тек всегда притягивал к себе женские взгляды точно магнит.
Исполненный собственного достоинства, Тек кивает в сторону Бойцового Петуха.
— Меня Тил з’вут. Сокращение ‘т Тилулла Макензи из З’леного лагеря.
Бойцовый Петух представляется как подполковник Гарольд Руст. Вслед за ним мы все — за исключением корейского генерала — называем свои настоящие имена и звания. Квак снова теряет сознание, и Тек дает ему очередную дозу морфина. Тил просит не перебарщивать с болеутоляющими. Интересно, насколько искренне? Со смертью корейца у нее стало бы одной проблемой меньше.
— У нас беда б’шая, — начинает Тил.
Мы садимся в кружок, точно школьники в летнем лагере, и ловим каждое ее слово. Судя по поведению Тил, она считает, что мы немногим разумнее стаи бродячих собак. Зачем тогда она вообще взялась за объяснения? Может, просто от скуки?
— Мы от беды б’жали, но теперь она к нам на порог п’шла. Беда п’шла в Третий город. В З’леный лагерь.
— У вас тут несколько городов? — переспрашивает Бойцовый Петух. — Я думал, только один.
Тил продолжает рассказ, не удостоив его ответом. Ее взгляд устремлен куда-то мимо нас, во тьму пещеры.
— Я здесь, чтоб п’реждать времена лихие.
— Лихие времена! — подхватывает генерал.
Как ни странно, кореец заметно взбодрился после морфина. Может, все это время он терял сознание от боли?