Рассказы
Шрифт:
– Что бы вам не отдать оленину мне, - говорю.
– Я б сберег ее для него.
– Отчего бы и нет, - говорит та, что ведет разговор. А другая, та, что в маскировке, глянула на нее со значением: мол, если оленина попадет ко мне в руки, она-то знает, Гейнсборо ее не видать.
– Чего бы вам не войти, - говорю.
– Я сварю кофе, согреетесь.
– Мы и впрямь здорово замерзли, - говорит та, что в клетчатой куртке, и похлопала в ладоши.
– Если Филлис не против.
Филлис сказала, что она ничуть не против, но при этом дала понять, что выпить со мной кофе - это одно, а отдать оленину - другое, и одно к другому касательства
– Вообще-то свалила его Филлис, - говорит симпатичная толстуха; кофе они уже выпили, но все еще сидели на диване, обхватив чашки толстыми руками. Она сказала, что ее зовут Бонни и что они не из этого штата. Обе - крупные тетки, лет за сорок, толстомордые, из-за одежек их руки, ноги и все прочее казались несуразно большими. Притом обе веселые - даже Филлис, когда выбросила оленину из головы и щеки у нее снова разгорелись. С ними дом вроде бы заполнился, повеселел.
– Когда она его подстрелила, он еще метров шестьдесят пробежал, перемахнул через изгородь и только тут упал, - говорит Бонни, и так говорит, что ей и не возразишь.
– Пуля угодила ему в сердце, а такой выстрел оказывает действие не сразу.
– Он припустил как ошпаренный пес, - говорит Филлис, - потом плюхнулся как куль с дерьмом.
– У Филлис были коротко стриженные светлые волосы, рот с неприятной складкой - при таком рте, похоже, так и подмывает говорить неприятное.
– А еще мы наткнулись на подбитую олениху, - говорит Бонни; вижу, она заводится.
– От такого прямо зло берет.
– А что, если кто-то шел за ней по следу, - говорю.
– Что, если ее по ошибке подстрелили. Как знать.
– Может, и так, - говорит Бонни и искательно глядит на Филлис, но Филлис, та и глаз на нее не подняла.
Я попробовал нарисовать себе картинку, как они на пару волокут из лесу мертвого оленя, - картинка нарисовалась легко.
Я вышел на кухню за булочками - они подогревались в духовке, - а когда вернулся, тетки перешептывались. Но ничего плохого, похоже, не затевали, и я угостил их булочками - прикинулся, что ничего не заметил. Я был им рад. Жена у меня худышка, коротышка, одежду себе покупала в детских отделах универмагов, говорила, что лучше вещей не купишь: им сносу нет. Но в доме что она есть, что ее нет - уж больно мало места она занимала, хоть дом и не такой большой. По правде говоря, даже очень маленький - готовый дом, Гейнсборо перевез его сюда на трейлере. Но с этими тетками казалось, что дом набит под завязку, будто День благодарения уже настал. Тушей быть - ничего хорошего, так я раньше думал, выходит, нет.
– На собачьих бегах бываешь?
– спрашивает Филлис; одну половину булочки она в рот засунула, другую в чашке размачивала.
– Бываю, - говорю.
– А ты откуда знаешь?
– Филлис говорит, она вроде бы пару раз видела тебя на бегах, - говорит Бонни и улыбнулась.
– Я ставлю только в экспрессе, - говорит Филлис, - а вот Бон ставит на что ни попадя, верно, Бон? И в двойном, и как угодно. Ей без разницы.
– Твоя правда, - Бон снова улыбнулась, вытянула из-под себя рыжую подушечку, поместила ее на ручку дивана.
– Филлис говорит, она как-то видела тебя там с женщиной, маленькой такой, совсем крохой, недурной на личико.
– Очень даже возможно, - говорю.
– Кто же это?
– Филлис спрашивает без околичностей.
– Жена моя, - говорю.
– А она сейчас здесь?
– Бон спрашивает, а сама - для потехи - озирала комнату так, словно высматривала, кто тут за
– Нет, - говорю.
– Она уехала на Запад. Укатила к чертям собачьим.
– Что стряслось?
– спрашивает Филлис, с подковыркой спрашивает.
– Ты что, спустил на бегах все деньги, и она от тебя дала деру?
– Нет .
– Филлис мне не так нравилась, как Бон, хотя почему-то казалось, что на нее скорее можно положиться, если до того дойдет. Вот только вряд ли дойдет. Мне не понравилось, что Филлис столько обо мне знает, даже если насчет денег она и дала промашку. Мы, моя жена и я, переехали сюда из города. У меня была мыслишка рекламировать в местных ресторанах и на бензоколонках собачьи бега, а тем, кто вечером будет туда ходить, давать купоны со скидкой - чем плохо, всем выгода. Уйму времени угрохал, кучу денег ухлопал. И что же: у меня в подвале ящик на ящике с никому не нужными купонами, за которые не уплачено. И вот как-то жена моя приходит домой и ну смеяться - говорит, что на моих придумках и дырку от бублика не заработаешь, а назавтра берет машину, укатывает и назад не возвращается. Ну а чуть спустя заявляется парень, спрашивает, есть ли у меня паспорт на машину - чего нет, того нет, - и так я узнал, что машина продана и с кем она укатила.
Филлис достала из-под маскировочной куртки пластиковую фляжечку, отвернула крышку и через кофейный столик протянула мне. День только начался, но я решил: какого черта? Завтра Благодарение. Я тут один, собираюсь съехать, а арендную плату зажилить. Так что какая разница.
– Грязища у тебя, - Филлис забрала у меня фляжечку, посмотрела, сколько я выпил.
– Ну чисто хлев.
– Тут женская рука нужна, - говорит Бон и подмигнула мне. Вообще-то она была ничего из себя, пусть даже и лишку полновата. Из-за маскировочной мази она смахивала на клоуна, но что лицо у нее симпатичное, и под мазью было видно.
– Я вот-вот съеду, - говорю и потянулся за фляжкой, но Филлис засунула ее обратно в куртку.
– А сейчас навожу в доме порядок.
– Машина у тебя есть?
– спрашивает Филлис.
– Ее сейчас антифризом заправляют, - говорю, - она у "Б.П." стоит. Синяя "камаро". Да вы небось проехали мимо нее. А у вас, девочки, есть мужья?
– Рад был, что разговор ушел от моих невзгод.
Бон и Филлис досадливо переглянулись, и я огорчился. Огорчительно было видеть, как славная круглая мордашка Бон потемнела от неудовольствия.
– Наши мужья торгуют на пару аптечными резинками в Питерсберге. Это за границей штата, - говорит Филлис.
– Одно слово, козлы, если ты понимаешь, что я имею в виду.
Я попытался представить себе мужей Бонни и Филлис. Нарисовались два худосочных типчика в нейлоновых куртчонках - они трясли друг другу руки на темной стоянке торгового пассажа перед баром кегельбана. Никак иначе я их представить не мог.
– Как тебе Гейнсборо?
– говорит Филлис.
Бон, та теперь мне только улыбку послала.
– Я его плохо знаю, - говорю.
– Гейнсборо мне сказал, что он прямой потомок английского художника. Но я ему не верю.
– И я не верю, - говорит Бонни и опять мне подмигнула.
– Из грязи да в князи, - говорит Филлис.
– У него двое детей, они ко мне наведываются - вынюхивают, что да как, говорю.
– Один - танцовщиком в городе. Другой - компьютеры чинит. Я так думаю, они спят и видят, как бы вселиться сюда. Только арендатор-то я.
– Ты думаешь его кинуть?
– говорит Филлис.