Разумная жизнь
Шрифт:
— Ну повернись ко мне, — снова попросил он.
За столиком под платанами на Корс-Мирабо они ужинали, смеясь и вспоминая пикник в Динаре, песни, танцы, танго, костер, фейерверк, перемолвились о Коппермолте, что было ближе по времени и не так опасно. Она болтала, как и те женщины во дворе, рассказывала о школе, но ему почему-то не было скучно. Он даже смеялся над тем, как она подсмотрела отчет директрисы, где говорилось про нее: „За всем происходящим она наблюдает отчужденно и редко в чем-то участвует“, „создается впечатление, что для нее учение — проклятье“, „она любит мечтать, а не заниматься делом на уроках шитья“, „травяной хоккей явно предпочитает книге“, и над тем, как другие
— А о чем ты мечтала, о чем думала? — спросил Хьюберт, наполняя вином бокал.
— Ну, о Пасхе в Динаре, о поездке в Коппермолт, — сказала Флора. Это так и было, ничего другого она не знала из настоящей жизни.
— О-о, — протянул Хьюберт, — настоящая жизнь, да. Но разве путешествие из Тилбури в Марсель не настоящая жизнь?
Она надеялась, сказала Флора, что настоящая жизнь обойдется без морской болезни, без предложений молодых усатых офицеров. А Хьюберт сказал:
— Сколько же длинных слов ты знаешь. Поедим фиников?
Они съели финики. До них — прекрасный сыр понги, а до него — зеленый салат, а еще раньше — салат с мозгами, а до того они хрустели редиской в ожидании мозгов и потягивали белое холодное вино. Лежа рядом с Хьюбертом, Флора с удовольствием вспоминала про всю эту еду.
Когда они наелись, выпили черный горький кофе, он сказал:
— Завтра я накормлю тебя замечательной рыбой с чесночной подливной и, если сезон не кончился, артишоками, и, конечно, попробуем рыбную похлебку и финики, еще вкуснее сегодняшних. — Наблюдая за гуляющими по Корс-Мирабо в темноте — уже стоял октябрь и солнце садилось рано, — Флора сказала, что он, похоже, не равнодушен к еде. Хьюберт ответил:
— Да, очень и очень…
И она вдруг почувствовала себя счастливой, глядя на этих гуляющих под луной, в свете уличных фонарей, в свете, льющемся из баров и кафе, стариков с видавшими виды собачками, любовников, глядя на семейные пары; их голоса модулировали, звучали то громче, то тише.
Хьюберт снова попросил:
— Ну повернись ко мне, — и его дыхание взъерошило ей волосы на затылке.
Он никак не был готов к тому, как она себя поведет с ним. Это просто редкостная удача, что все обернулось так хорошо. Он боялся причинить ей боль. Он слышал, как легко вызвать у девушки отвращение болью, особенно у девственницы, какой, несомненно, была Флора. „Спасибо Господу за Джойс, — подумал Хьюберт. — Если бы ее не было, я бы все делал не так“. Удивительная девушка Джойс, веселая, не эгоистичная, стольному его научившая, видимо, поднабравшись у своего мужа (глядя на Эрнеста, даже в фантастическом сне невозможно себе представить, на что он способен…) и, конечно, у других, потому что муж для Джойс был бы ничто, если бы его некем было разбавить. В темноте, рядом с Флорой, свернувшейся калачиком и сопевшей во сне, Хьюберт подумал, что, может, именно сейчас, в этот момент его друг Космо обучается чему-то новому под руководством Джойс, ну и дай Бог ему удачи, удачи ему.
Но Хьюберт и впрямь не был готов к тому, что произошло. Он был осторожным, пытался не спешить, не быть грубым и вести себя так, чтобы не забыться, но, когда вдруг эта тихая, робкая, маленькая Флора завопила: „О, как здорово!“, — это был сюрприз.
Интересно, обратила ли она внимание, подумал Хьюберт, что три нижних этажа и двор, где болтали женщины, затихли, а потом женский голос прокричал: „Браво!“
Хьюберт трясся от смеха, когда в свете луны, проникавшем сквозь ставни, увидел, что Флора открыла
— Что? — спросил он шепотом.
— Мы делали то, что делали мои мать и отец, а я увидела, и люди в том кино, в борделе, так отвратительно и смешно.
— Это не отвратительно и не смешно, если не смотришь со стороны.
— Я про это не подумала. Вот спасибо, что сказал. — И она отвернулась, тесно прижавшись ягодицами к самому низу его живота.
ГЛАВА 39
Было рано, воздух был свеж, солнечные лучи косо падали через платаны, и от этого тротуар стал пятнистым, они освещали скатерти в кафе. Хьюберт ушел, когда Флора спала на животе, зарывшись лицом в подушку. „Боже мой, что я буду с ней делать, — подумал он. — Ей же только семнадцать“.
Официант принес кофе и поставил на стол тарелку с хрустящими булочками и блестящим маслом. „Не хочет ли месье газеты?“ — „Да, пожалуйста“.
Намазывая маслом булочку, Хьюберт смотрел, как жирные голуби сновали между столиками в поисках крошек, которые более шустрые воробьи склевывали у них из-под носа. Порыв страсти, вырвавший его из безопасной скуки работы и заставивший проехать через всю Францию, чтобы перехватить Флору, улегся. Овладев ею, он теперь не знал, что с ней делать дальше. „Она прилипнет ко мне, — думал он, наливая себе кофе и выпив залпом, — она ведь может и забеременеть и станет ждать, что я женюсь на ней. О Боже! Попался в ловушку собственной похоти. А мне нужна свобода, я еще столько хочу сделать“. Он угрюмо жевал булочку, а потом наперекор этим мыслям ему вспомнилась предыдущая ночь, и укол желания пронзил тело. Волна огромной нежности захлестнула его.
Официант, молчаливый и наблюдательный, принес газету. „Посмотрим, что творится в мире, что там Гитлер и Муссолини и эти напуганные коммунистами британцы, какими они представляются в глазах французов? — Хьюберт тряхнул газету, раскрывая. — Я не думаю, что Рамсей Макдональд прав, когда говорит, что война выйдет из моды, — подумал Хьюберт, — воинственность свойственна человеческой натуре“, — и он налил себе еще кофе.
Краем глаза он увидел, как из отеля вышла Флора, перешла через улицу и исчезла за дверями аптеки. Что-то заболело? Что случилось? Не он ли виноват? Волнение скрутило все внутри. Флора снова вышла, перешла через дорогу и подошла к нему.
— Привет, — сказала она. — Доброе утро.
Хьюберт встал и выдвинул стул для нее.
— Хочешь позавтракать? Кофе и булочки очень хороши.
— Спасибо. — Она села, улыбаясь. Она выглядела прекрасно.
Хьюберт заказал кофе и булочки.
— У тебя все в порядке? — спросил он.
— Надеюсь, что да.
— Я видел, как ты заходила в аптеку, ничего не болит?
— Нет. — Она улыбнулась официанту, принесшему кофе, молоко и булочки.
— Может быть, мадам предпочитает рогалики?
— Нет, спасибо. Она вполне довольна булочками. — Она удивленно прикусила язык от того, что ее назвали мадам. Хьюберт все еще с тревогой наблюдал, как она ест. С аппетитом у Флоры было все в порядке.
Позабыв о крошках, голуби-самцы уже преследовали самок, торопливо сновавших в лабиринте ножен столов и стульев. Самочки недовольно хлопали крыльями, желая уклониться от внимания к себе.
Флора пила кофе и ела булочки.
— То, что мы делали сегодня ночью, это то самое, что делают супруги? — Она смотрела на улицу, туда, где старая леди медленно шла со шпицем, так медленно, чтобы он мог остановиться, понюхать, задрать ногу, чтобы ему не мешал поводок. Это был такой же шпиц, как и у Ирены Тарасовой, Князь Игорь, но другого цвета. — Помнишь шпица мадам Тарасовой, ну того, давнего?