Река Богов
Шрифт:
– Он что, потребует посты в правительстве? – спрашивает Ашок Рана.
Секретарь Нарвекар даже не пытается скрыть свое искреннее изумление от слов премьер-министра.
– А по какой же другой причине, по вашему мнению, он вообще все это предлагал? Мое мнение: нам следует удерживать за собой руководство государственным казначейством, министерством обороны и министерством иностранных дел. Извините, господин председатель верховного суда.
– А что же мы предложим нашему новому другу Дживанджи? – спрашивает Лаксман.
– Не думаю, что он согласится на меньшее, чем пост министра внутренних дел, – отвечает Нарвекар.
– Черт! –
– Нам следует понимать, что это будет совсем не мусульманский брак, и расторгнуть его нам будет непросто, – замечает Нарвекар.
Ашок Рана снова включает экран, чтобы посмотреть на жену и детей, которые спят, прижавшись друг к другу, на дешевых местах для прессы. На часах уже четыре пятнадцать. Голова Ашока раскалывается, затекшие ноги кажутся распухшими, в усталые глаза словно песка насыпали. Всякое чувство времени, пространства и перспективы исчезло. В какие-то мгновения от режущего глаза и усиливающего мигрень освещения ему кажется, что он плавает где-то далеко, в чужой вселенной.
Неожиданно Чаудхури начинает говорить о Шахине Бадур Хане:
– У него все получилось как раз наоборот. Бегум требует развода, а не муж…
Мужчины тихонько посмеиваются.
– Вам следует признать, что он уже ушел в небытие, – говорит Нарвекар. – Двадцать четыре часа – очень большой срок в политике.
– Никогда ему не доверял, – отзывается Чаудхури. – Всегда считал, что в нем есть что-то скользкое. Слишком воспитан, слишком вежлив…
– И слишком мусульманин? – спрашивает Нарвекар.
– Вы сами сказали… В общем, что-то не совсем… мужественное. И кстати, я не уверен, что соглашусь с вашим мнением на тот счет, что он ушел в политическое небытие. Вы говорите, что двадцать четыре часа – очень много. А я, со своей стороны, напомню вам, что в политике нет ничего, что бы не было так или иначе связано со всем остальным. И один выпавший камешек может увлечь за собой целую лавину. Из-за одного гвоздя в подкове лошади была проиграна целая битва. Бабочка в Пекине и тому подобное… У истоков всего случившегося стоит Хан. И ради его же собственного благополучия он должен был уже давно покинуть Бхарат.
– Евнух! – комментирует Лаксман. В его стакане бренчит лед.
– Господа, – произносит Ашок Рана. Собственный голос кажется ему чужим и звучащим откуда-то издалека. – У меня погибла сестра.
Выдержав пристойную паузу, он повторяет свой вопрос:
– Итак, каков будет наш ответ господину Дживанджи?
– Он получит свое правительство национального спасения, – отвечает секретарь Нарвекар. – После произнесения вами речи.
Референты выверяют исправленный вариант речи. Ашок Рана просматривает распечатку и вносит синей ручкой пометки на полях. Правительство национального спасения… Протянуть руку дружбы… Сила в единении… Переживем трудные времена, сплотившись в единый народ, единую нацию… Единая нация непобедима…
– Господин премьер-министр, пора, – говорит Тривул Нарвекар.
Он ведет Ашока Рану в студию, расположенную в передней части аэробуса. Она немногим больше обычного туалета в самолете: камера, подвесной микрофон, стол, стул, флаг Бхарата, свисающий с древка, редактор и звукооператор за стеклянной панелью. Звукооператор показывает Ашоку Ране, как поднимается столик, чтобы можно было сесть на стул. Премьер-министра пристегивают ремнем на случай неожиданного толчка. Ашок Рана обращает внимание на запах
– Сорок секунд, господин премьер-министр, – говорит Тривул Нарвекар. – Текст речи будет выводиться на экран перед камерой.
Ашока Рану внезапно охватывает паника: что делать с руками? Сжать? Скрестить? Просто положить перед собой? Или жестикулировать ими?..
Теперь говорит редактор:
– Спутниковая связь включена. Начинаем обратный отсчет: двадцать, девятнадцать, восемнадцать, красный огонек означает, что камера работает, господин премьер-министр, телесуфлер включен… Включаем видеотерминал… шесть, пять, четыре, три, два… и телесуфлер.
Ашок Рана наконец решает, что он должен делать с руками. Он просто кладет их на крышку стола.
– Мои соотечественники. Бхаратцы, – читает он. – С тяжелым сердцем обращаюсь я к вам сегодняшним утром…
В саду, промокшем от ливня…
Капли дождя раскачивают тяжелые листья вьющихся растений – никотианы, клематиса, лозы киви. Дождевая вода, черная и пенящаяся от песка, потоком течет из дренажных отверстий в грядках и клумбах. Дождь льется по резным бетонным плитам, бурлит в канавках и канальцах, пляшет в отводных трубках, скачет в стоках и сливах, каскадами водопадов низвергается из провисших желобов на улицу внизу. От дождя шелковое сари липнет к плоскому животу Парвати Нандхи, к ногам, к маленьким грудям. От дождя ее длинные черные волосы приклеиваются к голове. Струйки дождя стекают вдоль шеи Парвати, по спине, груди, рукам и запястьям и задерживаются только на бедрах. Дождевая вода обтекает голые ступни и серебряные кольца на пальцах ног.
Парвати Нандха сидит в своей уединенной беседке. Сумка стоит рядом, наполовину пустая, верхняя часть прикрыта, чтобы дождь не попал на лежащий там белый порошок.
С запада доносятся приглушенные раскаты грома. Парвати прислушивается к звукам, идущим с улицы. Пальба, кажется, тоже отдалилась и уже не такая частая, как раньше. Сирены перемещаются слева направо и вдруг оказываются у нее за спиной.
Но она ждет другого звука.
Вот он…
С момента своего звонка Парвати пыталась научиться отличать его от других странных звуков, которые сегодня заполнили город. Стук открывающейся входной двери. Она знала, что он придет. Она молча, про себя, считает, и вот он – в точном соответствии с ее подсчетами – черным силуэтом появляется в дверях сада. Кришан не видит ее, сидящую в темной беседке, промокшую до нитки.
– Здравствуйте, – кричит он.
Парвати наблюдает за тем, как он пытается ее найти.
– Парвати?.. Вы здесь? Отзовитесь.
– Я здесь, – шепчет женщина.
Она видит, как выпрямляется и напрягается его тело.
– Я едва смог… Там настоящее безумие. Все разваливается. Всюду стреляют, что-то горит…
– И все-таки ты смог. Ты же здесь.
Парвати поднимается со своего сиденья, подходит к нему и обнимает.
– Ты вся промокла, женщина. Чем ты занималась?
– Ухаживала за своим садом, – отвечает Парвати, отстраняясь от него. Она поднимает сжатый кулак и выпускает из него струйку белого порошка. – Видишь? Ты должен мне помочь, одной мне не справиться.