Революционное богатство
Шрифт:
Томкинс объясняет этот ценностный сдвиг падением необходимости в физическом труде и ростом важности таких неосязаемых вещей, как брэнды. Сегодня, утверждает он, все больше компаний продают не что иное, как «набор эмоций, идей и убеждений, который несет с собой их брэнд». С этим можно спорить, но в чем-то Томкинс прав. Также, впрочем, правы и те, кто видит тревожные предзнаменования в развале системы ценностей.
Крайние крайности
Возьмем, к примеру, институционализированный спорт.
Если раньше спортом люди занимались для удовольствия,
Коррупция в спорте, конечно, не новость. Боксеры, выходящие на ринг, заранее договорившись о результатах, скандал с «Блэк Соле», использование допингов олимпийскими атлетами — знакомая история. Подкуп на Олимпийских играх давно не сходит со страниц всевозможных печатных изданий. Коррупция в младших лигах, среди юнцов, которые еще даже бриться не начали, цепь арестов выдающихся спортсменов, замешанных в наркобизнесе, изнасилованиях, насилии, даже убийстве, громко осуждаемые официальными лицами, оказались признанными по крайней мере одним владельцем клуба как прекрасный источник высоких ТВ-рейтингов и финансовых прибылей… Если спорт так серьезно болен, то какие ценности может он пропагандировать?
Кажущееся странным поведение окружающих нас людей отражает яростную схватку в обществе между упадком и революционным возрождением. На протяжении всей истории стремление к крайностям служило знаком и упадка, и возрождения. Сегодня этот знак очевиден в частом применении эпитета «экстремальный». Нам предлагают «экстремальный спорт», «экстремальный софт», «экстремальные маски из тыквы», «экстремальную моду», «экстремальный ремонт» и даже «экстремального Элвиса» в Интернете, благодаря чему можно узнать о певце больше, чем вам хотелось бы.
Все это только прелюдия к «экстремальным порносайтам». В сексе разнообразие и эксперимент все чаще демонстрируются публично. Телепрограммы показывают гомосексуалистов, садомазохистов, трансвеститов и транссексуалов. В печатных изданиях рекламируются курорты для нудистов, и реклама, предлагающая «стрижку Куччи», иллюстрируется фотографией голой девицы с логотипом «Куччи» на гениталиях. Каталог «Аберкромби и Фитч», рассчитанный на тинейджеров, ловко идентифицирует свою линию одежды с групповым сексом. А «Лос-Анджелес таймс» появляется у вашего порога в пластиковом пакете с рекламой интернет-казино, где выигрыш позволяет отправиться в Лас-Вегас на самолете, в котором «можно снять одежду, но ремни безопасности должны оставаться пристегнутыми».
Все это, в свою очередь, провоцирует предсказуемую, возмущенную реакцию со стороны религиозных групп и «синих чулков», жаждущих вернуть викторианские добродетели, которые, как считают историки, на поверку оказываются не столь уж и добродетельными.
Секс — это одно, насилие — другое. Что можно сказать о популярной сетевой игре под названием «Большое ограбление: Город греха», где игроки убивают полицейских, продают кокаин и до смерти избивают проституток? Или о рэпперах, записывающих альбомы для компаний с очаровательными названиями типа «Убийство, Ltd» или «Цепочка смерти» и зарабатывающих славу песнями об убийстве полицейских
А что можно сказать о немце-каннибале, который нашел партнера в Интернете, готового быть съеденным заживо, чтобы разделить с ним экстремальный опыт? Приятного аппетита! (Немецкие законники оказались не готовы к этому прецеденту — закона, запрещающего каннибализм, в стране не существует.)
Не надо быть большим ученым, чтобы признать, что в массе своей экстремальное поведение направлено на оскорбление родителей, общества в целом и всех оставшихся «деревенщин». «Деревенщин», впрочем, найти становится все труднее. Эта стремительно убывающая порода успешно вытесняется растущим средним классом, получившим прививку от шока.
У французов некогда бытовало выражение «эпатировать буржуа», то есть шокировать средний класс. В наше время средний класс плюет сам на себя и громко ржет при этом.
Эти примеры являются отчасти проявлениями более широкого тестирования поведенческих границ, установленных институциями индустриальной эпохи, причем совершает это не богема. По словам журнала «Блэк Бук», «движения в культуре указывают на то, что многие люди ведут жизнь отщепенцев. Это не бунтари, не изгои, а банкиры, биржевые клерки, „белые воротнички“ и „синие воротнички“. Куда все это нас заведет?».
Все это отражает не только упадок или крушение вчерашней общественной инфраструктуры, но умирание культуры, системы ценностей и социального типа, который ею взращивался.
Сам воздух пропитан запахом разложения.
Антидекаданс
Но ощущается и легкий аромат обновления.
У всякой революции всегда два лица. Сегодняшняя не исключение. Одно — злобное лицо дезинтеграции. Все старое распадается, рушится. Второе, улыбающееся, — лицо реинтеграции. Старое и новое соединяются новыми способами.
Сегодня перемены происходят так быстро, что оба процесса идут почти одновременно. Наряду с антисоциальным трэшем и очевидным упадком появляются бесчисленные позитивные инновации — просоциальные адаптации к наукоемкой экономике.
Даже рэпперы пересматривают свои позиции. Превращаясь в крупные коммерческие предприятия, их группы торгуют или рекламируют модную одежду, дезодоранты и прочие продукты, меняют свои имена и имиджи. Или, как выразился «Аннонимус»,
Сейчас мы предъявим наши дипломы,А не пушки, грозя вам обломом,Гляньте, я уже вовсе не фрикИ вполне к чистой жизни привык.Некоторые рэп-группы начали инновационные кампании, предлагая стипендии для студентов колледжей или регистрируя молодых избирателей — ничего похожего на призывы убивать полицейских.
Некоторые новаторы обращаются за образцами в далекую доиндустриальную эпоху, но так их революционизируют, что они становятся неузнаваемыми. Например — сватовство.
В аграрных обществах молодые пары часто сводила местная сваха. В урбанистической среде повседневная жизнь становится анонимной, а контакты безличными. Одинокие молодые люди ищут мистера (или мисс) Суженого у барной стойки. Миллионы проглядывают столбцы газетных объявлений в надежде найти спутника жизни.