Роковая монахиня
Шрифт:
Говоря это, она держала перед собой что-то вроде небольшой картины в рамке, стараясь, чтобы на нее падал свет настольной лампы. У женщины была стройная, довольно высокая фигура. Ее серьезное миловидное лицо обрамляли темно-русые волосы. Голос ее имел своеобразную окраску: он был каким-то нежно-приглушенным, словно прикрытым тонкой вуалью; в нем звучал не то тихий вопрос, не то робкое извинение. Когда она взглянула на своего супруга, я узнал ее. Это были те темно-голубые глаза, которые я видел сверкающими в тот вечер. Теперь, правда, у стола стояла не юная девушка, а счастливая молодая женщина, а вскоре — это было заметно — и благословенная мать.
— Ты несомненно права,
Меня приятно удивило, что ротмистр меня сразу узнал, когда после этих слов он поднял глаза, чтобы взять у жены из рук картину и снова повесить ее над письменным столом. Наше приветствие было сердечным. Представляя меня своей молодой супруге, он вспомнил тот вечер, когда мы столь энергично воздавали почести музе пения.
— Я очень хорошо вас помню, — сказала на это его жена.
— Действительно, господа в тот вечер очень основательно продегустировали отцовское вино, и от этого усердия пение стало настолько громким, что в конце концов перестало доставлять удовольствие. Но вам я была в глубине души благодарна за то, что вы так неутомимо аккомпанировали и смогли по памяти сыграть так много прекрасных песен. В тот вечер я вам завидовала из-за этого… ведь уже тогда мое сердце было неравнодушно к нему. Но он еще не знал об этом, и мне пришлось долго ждать.
Она сказала это так скромно и просто, безо всякого жеманства, что тронула меня до глубины души. К тому же еще этот приглушенный голос с почти незаметным отголоском франкфуртского диалекта — короче, все соединялось в ней в гармоничный образ милой сердечной доброты и невинной чистоты.
Пока мы обменивались этими словами, комната была приведена в порядок, разведен огонь в камине, и старая служанка ушла. Тут мы пожелали друг другу доброй ночи и условились увидеться завтра. Затем ротмистр с супругой покинули меня; им была приготовлена комната напротив по коридору, я слышал, как закрылась их дверь. Вскоре все затихло, и я остался один.
Да, совсем один. Я невольно вспомнил о своей унылой холостяцкой квартире, где никто меня не ждал, кроме книг и старого письменного стола, и грустные мысли о моей одинокой жизни приходили мне в голову, пока я рассеянным взглядом осматривал комнату.
Она была небольшой, но уютной. Справа от двери — камин, в котором пылал веселый огонь. Перед ним — кровать в стенной нише, закрытая темным пологом. Напротив двери, между двумя окнами, стоял небольшой письменный стол, над которым на стене были прикреплены всевозможные фотографии. Справа и слева от камина — два низких кресла; еще одно — старое, солидное, обтянутое кожей, стояло у круглого стола в середине комнаты. На столе горела лампа, широкий абажур которой был сделан из плотной зеленой ткани. Вспомнили даже о моей старой привычке, потому что рядом с лампой многообещающе поблескивала бутылка вина «Собственный урожай» с высокими зелеными бокалами по бокам.
Я открыл чемодан и хотел было уже вынуть взятый с собой сборник рассказов, чтобы продолжить чтение там, где я его прервал вчера вечером, когда заметил, что на письменном столе лежат несколько книг. Надо сказать, что у меня с давних пор была скверная привычка копаться в книгах, которые мне попадались во время моих поездок в чужих комнатах, гостиницах или снимаемых квартирах. При этом я находил много забавного и удивительного и запоем прочитывал их, лежа в постели; но иногда мне встречались настоящие жемчужины. Так
Однако долго читать я не смог и отложил книгу в сторону. Очень уж много воспоминаний всплыло у меня в памяти, чтобы я был в состоянии сосредоточиться на книге. К тому же и вино не способствовало этому. Оно уже было не такое, как прежде, — показалось мне слишком крепким, и после первого глотка я отставил бокал, откинулся на спинку кресла и стал рассеянно наблюдать за легкими струйками дыма, поднимавшимися от сигары.
Как долго продолжалось мое оцепенение, не знаю, знаю только, что едва я собрался бросить докуренную сигару в камин, как вдруг раздался слабый, немного хрипловатый голос, обращенный ко мне:
— Прошу прощения, господин доктор, если я помешал…
Крайне удивленный, я поднял глаза. По другую сторону стола стоял молодой человек, который только что совершенно бесшумно закрыл за собой дверь. Как я мог не заметить, когда он ее открывал, осталось для меня загадкой.
Его внешность не представляла собой, особенно здесь, в гостинице, ничего примечательного: черный фрачный костюм, белый галстук, редкие светло-рыжие волосы, образцово расчесанные в середине на пробор. Все это было типичным для старшего официанта или метрдотеля современной гостиницы.
Я узнал его с первого взгляда. Это был сын хозяев гостиницы, с которым я охотно беседовал во время моих предыдущих визитов. И не потому, что он мне с самого начала понравился. Совсем наоборот! Он казался мне законченным фатом: несмотря на свои веснушки и водянистые голубые глаза, был тщеславен, как лирический тенор; кичился своими внутренними достоинствами, своим французским и английским языком, своим образованием, своими деловыми качествами и прежде всего своим практическим взглядом на жизнь. Одним словом, он был невыносим, являя собой образчик сомнительной, поверхностной образованности, и в мои прошлые приезды интересовал меня как типичный экземпляр этой породы людей. И я его не щадил, когда он пытался показать мне свою значимость. Но несмотря на это, а может быть, именно поэтому, он оказывал мне честь, выделяя среди остальных гостей. Он, конечно, не выполнял обязанности официанта, скорее был кем-то вроде управляющего гостиницей, вел бухгалтерский учет и корреспонденцию, и рядом с неотесанным отцом с повадками охотника, интересы которого не шли дальше винного погреба, и деятельной матерью, которая отвечала за кухню и гостиничное хозяйство, он как бы способствовал внедрению в дом современной изысканности и требований этикета нового времени, почему я и называл его «культуртрегером».
С отцом у него отношения были неважные, а мать он, кажется, сильно любил. Лишь при повторных встречах я начал замечать в нем, кроме фатовских черт его характера, также вполне достойные качества. И в конце концов я вроде бы пришел к некоторому пониманию противоречивости его поведения. Потому что в частных беседах с ним проявилась неоднозначность его натуры, заряженной значительной духовной активностью.
Должно быть, прошло довольно много времени, прежде чем я наконец ответил:
— Вы не мешаете мне ни в малейшей степени — напротив! Я настолько бодр, что и не думаю о сне. И очень мило с вашей стороны, что вы нашли еще время поприветствовать старого верного друга вашего дома. Прием, оказанный там внизу вашим отцом, откровенно говоря, не был особенно теплым. Присаживайтесь у камина, выпейте глоток вина и расскажите, как вам жилось.