Россия молодая (Книга 1)
Шрифт:
– Пей!
– Пить ли?
– Пей, коли велено! Погоди, с тобой выпью.
Она пригубила вино, сморщилась и словно бы с состраданием вздохнула, когда кормщик допил остальное. Потом крепкой рукой взяла его за волосы, откинула ему голову назад и спросила:
– Люба я тебе, Ванечка? Женой - люба? Сказывай сразу, не то уйду!
– Люба!
– А другие?
– Чего другие?
– не понял он.
– Другие твои... разные...
Теперь она двумя руками держала его за волосы.
– Ну и чего, что разные? Мало ли чего...
Она смотрела
– Небось, на дыбе, и то помилосерднее!
– усмехнулся Рябов.
Таисья больно дернула его за волосы, крикнула:
– Сказывай!
– Да что сказывать, оглашенная?
– Все сказывай, слышишь? Все, до последней до правдочки. До самой самомалейшей...
Вдруг оттолкнула и попросила жалобным голосом:
– Не смей сказывать, лапушка, ничего не смей. А коли я попрошу слезно, все едино не послушайся, чего бы ни говорила...
Он смеялся и гладил ее косы, а она смотрела ему в глаза, не моргая спрашивала:
– Сколько можешь вот так смотреть? До утра можешь?
Утром опять пришел Митенька, принес молока в глиняном кувшине, творогу, хлеба каравай, рассказал новости: преосвященный Афанасий нежданно нагрянул из Холмогор, сильно на господина полковника Снивина гневен, не благословил, к руке не подпустил, заперся с ним и дважды посохом по плеши угостил...
Господин полковник Снивин засел дома - напугался, в городе стало потише... Один только человек в открытую пошел против Афанасия - аглицкий немец майор Джеймс: будто бы отписал в Москву на Кукуй и всем нынче грозился, что на Кукуе сродственники его отдадут письмо в собственные государевы руки. Одна надежда, что то письмо с государем Петром Алексеевичем разминется - Царь, будто, плывет на стругах от Вологды вниз, к Архангельскому городу.
Дрягили, все, которых за не дельные деньги, не серебряные, на съезжую взяли, от розыску освобождены.
Шхипер Уркварт ходит веселыми ногами, но стал потише и своего боцмана будто даже запер в канатный ящик на сухоядение...
– Монаси-то наши как?
– спросил Рябов.
– А чего им деется, - ответил Митенька, - кукарекают подпияхом да рыбарей мучают. Слышно, будто некоторых рыбарей повязали да в тюрьму в подземную заперли...
Рябов насупился...
Так, в тишине, на двинском ветерке, на солнечном припеке, миновало еще несколько дней. Рябов делал на высохшей сосенке зарубочки, чтоб не спутаться - сколько боярствует.
– Не сбешусь ли, отдыхаючи столь долго?
– спросил он как-то Таисью.
– В море занадобилось?
– молвила она.
– Ин и в море бы сходить...
Подолгу слушал, как шумит набируха, следил за облаками в небе, рассказывал:
– Зри воздух над морем. Коли слишком прозрачен, далеко видать да еще ветерок наподдает, - быть падере, ударит буря, тогда держись. Ежели туманчик поутру, как вот ныне, а вчера ввечеру небо всеми красками горело, - иди себе спокойно, надейся... На облака опять же поглядывай...
Таисья, покусывая травинку, смотрела на кормщика упорно, не отрываясь, не то со вниманием слушала, не то вовсе не слушала.
– Да ты об чем думаешь?
– спросил он вдруг.
–
Потом стирала в Двине, а он сидел рядом и молчал. Море шумело далеко за каменьями, там рыбари вздымали якоря, отворяли паруса, уходили...
– Эдак долго не проживешь!
– молвил Рябов.
Таисья разогнулась, утерла лоб, вздохнула.
– Как же тебе жить-то надобно?
– Аз морского дела старатель, - ответил он, - куды мне без него?
И нахмурился.
Поутру, раным-рано прискакал таможенный солдат с приказом от поручика Крыкова: нисколько не медля ехать в посад, быть в осторожности, на малой лодейке-шитике, что стоит в назначенном месте, переброситься на Мосеев остров, где все доскажет Митрий-толмач. Иметь на себе добрую одежонку, нисколько вина не пить. Таисье Антиповне не полошиться, не горевать, а также ей - самонижайший поклон.
– Ох, Ванечка!
– испуганно сказала Таисья и побледнела.
Солдат по дороге рассказал Рябову еще новости: царь Петр Алексеевич из Холмогор нынче же будет здесь. Там встречали его с великим почетом, старец Афанасий имел на себе малое облачение, палили из пушек, в соборе пение было многолетное и обед от преосвященного в крестовых палатах. Но то все миновалось быстро, и государь тотчас пешком изволил с резвостью побежать к купцам Бажениным, где и пробыл весь день - смотрел верфь и корабельное строение.
Ой, да он справляет себе,
справляет легкие,
Легкие вот галерушки...
Песня
Я просил, чтобы для меня не
делано было никаких церемоний.
Петр Первый
ГЛАВА ШЕСТАЯ
1. МОЛОДОЙ ШХИПЕР
На Мосеевом острову, под корявой березкой, на пеньке кротко сидел Митенька; подгибая пальцы, рассказывал Рябову, кто нынче едет в царевой свите: и Голицын князь, и Салтыков, и Бутурлин, и Шеин, и Троекуров, и Нарышкин, и Плещеев, и иноземцы - Патрик Гордон с Лефортом, и князь Ромодановский...
– То-то будет нам теперь с кем душеньку отвести, погуторить по-нашему, по-рыбацкому!
– усмехнулся Рябов. И дернул Митрия за нос:
– Тоже боярин, как я погляжу. Может, кумовья у тебя там?
День наступал серый, мглистый, по небу ползли рваные тучи. Повыше, у царева дворца, ударили пушки, звенящий грохот долго стоял в ушах.
– Эва как!
– с уважением сказал Митрий.
– Пойдем поглядим!
– позвал кормщик.
Подошли к бревнам, к самой воде. Нынче трудно было узнать тихий прежде Мосеев остров. На Двине, на отлогом ее берегу, на скользкой, размытой дождем глине стояли толпы посадских, ободранные дрягили, сытые гости-купцы, что на дощаниках приходят с верховьев на ярмарку, везут товары из Ярославля, из Костромы, Вологды, Устюга, Соли-Вычегодской; стояли рыбаки в сапогах-бахилах до бедер, в вязаных фуфайках-бузрунках, в накинутых на широкие плечи кафтанах; стояли крупнотелые, острые на язык, веселые рыбацкие женки; стояли нищие людишки, бесцерковные попы, калики-перехожие, беглые монахи, двинские перевозчики, ярыжные бурлаки, что большими ватагами тянули купеческие суда по Двине...