Россия - Век XX (Книга 1, Часть 2)
Шрифт:
Между тем вот всецело достоверные цифры о количестве смертных приговоров, вынесенных в течение трех пятилетий после 1937-1938 годов "за контрреволюционные и другие особо опасные государственные преступления": в 1939-1943 годах-39069 приговоров, в 1944-1948-м - 1 282 (несравнимо меньше, чем в предыдущем пятилетии), в 1949-1953-м - 3894 приговора (в 3 раза меньше предыдущего пятилетия и в 10 раз (!) меньше, чем в 1939-1943-м).
Разумеется, даже и последняя цифра страшна: в среднем около 780 приговоренных к смерти за год, 65 человек в месяц! Но вместе с тем очевидно неуклонное "затухание" террора - без сомнения, подготовившее тот отказ от политических казней, который имел место после смерти Сталина (кроме казней нескольких десятков "деятелей" НКВД - МГБ).
Эти сопоставления лишний раз
К 1937 году в стране еще царила атмосфера Революции и Гражданской, "классовой" войны (недавняя коллективизация и была именно "классовой" войной). Это, в частности, со всей определенностью, а подчас и с немалой силой воздействия надуши людей выражалось в широко известных, звучавших над страной стихах (и песнях на стихи) Э. Багрицкого, Д. Бедного, А. Безыменского, М. Голодного, В. Маяковского и других революционных авторов. В популярном стихотворении М. Голодного "Судья Горба" (1933) с возвышенным пафосом воспет герой, отправляющий на казнь родного брата, а в чрезвычайно ценимом тогда стихотворении Э. Багрицкого "ТВС" (оно было опубликовано в 1929-1936 годах в десятке изданий) не без талантливости утверждалось, что, мол, нелегко разобраться в нашем времени, не прост выпавший нам век,
Но если он скажет:
"Солги", - солги.
Но если он скажет:
"Убей", - убей.
Эти строки - не только полная отмена нравственных заповедей, но и точная "модель" поведения множества людей в 1937 году...
Конечно, смысл популярных стихов только одно - и не принадлежавшее к наиболее существенным - из проявлений политического климата, но даже и он, этот смысл, дает представление о том, почему возможно было без особенных "трудностей" отправить на казнь сотни тысяч людей в 1937-1938 годах. Очень важно само безоговорочное требование "солги", ибо террор тех лет основывался на заведомой и тотальной лжи: деятели, оказавшиеся не соответствующими тем историческим сдвигам, которые были явным отходом от собственно революционной политики и идеологии, то есть в конечном счете сдвигами контрреволюционными (о чем согласно писали и Троцкий, и Федотов), осуждались и уничтожались как контрреволюционеры!.
Стоит отметить, впрочем, что иногда действительный смысл происходившего как бы обнажался. Так, например, Алексей Толстой написал в 1938 году следующее: "Достоевский создавал Николая Ставрогина (главный герой романа "Бесы".
– В.К.), тип опустошенного человека, без родины, без веры, тип, который через 50 лет (писатель ошибся - через 65 лет.
– В.К.) предстал перед Верховным судом СССР как предатель..."259, - то есть получалось, что в 1937-м судили все-таки чуждых родине "бесов" Революции...
Один из исследователей обратил внимание и на статью бывшего "сменовеховца" Исая Лежнева (Альтшулера) в "Правде" от 25 января 1937 года о начавшемся 23 января суде над "контрреволюционерами" Пятаковым, Сокольниковым, Радеком, Серебряковым (все - бывшие члены ЦК) и другими: "Статья эта носит название "Смердяковы", и ее главной целью является доказать, что подсудимые не просто враги советской власти, а преимущественно враги русского народа... Лейтмотивом статьи являются слова Смердякова (героя романа Достоевского "Братья Карамазовы".
– В.К.): "Я всю Россию ненавижу... Русский народ надо пороть-с", - которые, согласно Лежневу, отражают душевное состояние подсудимых..."260
Тем не менее, несмотря на такого рода "проговоры", 1937 год проходил все же под знаком борьбы с контрреволюционерами. Георгий Федотов утверждал в 1936 году: "Происходящая в России ликвидация коммунизма окутана защитным покровом лжи. Марксистская символика революции еще не упразднена..." И объяснял это, во-первых, тем, что "создать заново идеологию, соответствующую новому строю, задача, очевидно, непосильная для нынешних правителей России", а, во-вторых, тем, что "отрекаться от своей
(Забегая далеко вперед, отмечу, что в России люди гораздо менее "расчетливы", чем во Франции, и множество из них сегодня напрочь "отрекается" от всего, что происходило в их родной стране с 25 октября 1917-го или даже с 14 декабря 1825 года... Но это, конечно, особенная проблема.)
Федотов, как уже говорилось, сильно преувеличивал "контрреволюционность" политики 1930-х годов, но основное историческое движение определял верно. В частности, как ни неожиданно - и, для многих, возмутительно - это прозвучит, именно в 1930-е годы в стране начинает в какой-то мере утверждаться законность, правовой порядок. Господствует прямо противоположная точка зрения, согласно которой 1937 год был временем крайнего, беспрецедентного беззакония, что особенно ясно и страшно выразилось в избиениях и даже изощренных пытках "обвиняемых", от которых требовали признаний в выдуманных "преступлениях".
В первые послереволюционные годы такого рода "практика" была гораздо более редким явлением. Жестокое насилие применялось, главным образом, тогда, когда надо было заставить выдать какую-либо "тайну" (скажем, сведения о количестве и вооружении отряда белых или о том, где скрываются повстанцы и т.п.). Добиваться же признания в какой-нибудь "вине" перед Революцией было, в общем, совершенно ни к чему.
Это хорошо показано в кратком исследовании Дмитрия Галковского "Стучкины дети" - о "правовой" идеологии одного из первых наркомов юстиции РСФСР, а затем - председателя Верховного суда Петериса Стучки (1865-1932), - кстати сказать, зяте (муже сестры) известнейшего латышского писателя Яна Райниса. Стучка недвусмысленно писал: "Так называемая юриспруденция есть последняя крепость буржуазного мира". И чтобы окончательно отменить юриспруденцию, Стучка "отменил" сам ее "предмет" - преступность: "Слово "преступность" не что иное, как вредная отрыжка буржуазной науки... Возьмем... крестьянина, который напился "вдрызг" и в драке убил случайно того или другого... Если крестьянин совершил убийство по бытовым побуждениям, мы этого убийцу могли бы отпустить на свободу с предупреждением... И наоборот, кулак, эксплуататор, даже если он формально и не совершал никаких преступлений, уже самим фактом своего существования в социалистическом обществе является вредным элементом и подлежит изоляции"262.
Это "теоретизирование" вполне адекватно отражало практику революционного времени. Совершенно очевидно, например, что преобладающее большинство казней в 1918-1922 годах совершалось вообще без хоть какого-либо "разбирательства". Так, точно известно, что в 1921 году был вынесен всего лишь 9701 смертный приговор, но совершенно нелепо было бы полагать, что мы имеем тем самым сведения о количестве расстрелянных в этом году. Вот тот же самый Багрицкий, который отлично знал, что происходило на Украине в 1919-1921 годах, ибо сам побывал инструктором политотдела отряда красных, описывает "практику" воспеваемого им комиссара продотряда:
"Выгребайте из канавы
Спрятанное жито!"
Ну, а кто подымет бучу
Не шуми, братишка:
Усом в мусорную кучу,
Расстрелять - и крышка!
Естественно, при этом ровно никакие юридические акции не предпринимались и "приговор" нигде не фиксировался.
Между тем в 1930-х годах юриспруденция так или иначе начинает восстанавливаться. Это, между прочим, убедительно показано в переведенном на русский и изданном в Москве в 1993 году исследовании американского правоведа Юджина Хаски "Российская адвокатура и Советское государство" (1986). Характерны названия разделов этого трактата: "Гражданская война и расцвет правового нигилизма" и "Конец правового нигилизма". Этот "конец" автор усматривает уже в событиях начала 1930-х годов, хотя тут же отмечает, что другой американский исследователь истории советской юриспруденции, П. Джувилер, в своей книге "Революционный правопорядок" (1976) "датирует начало поворота в правовой политике 1934-1935 годами"263, то есть временем многостороннего поворота, о котором подробно говорилось выше.