Ротмистр
Шрифт:
Ревин кивнул. Йохан близко ни с кем не знался, держался особнячком. То ли из-за особенностей органов пищеварения, то ли просто в силу замкнутости. Познания вампира в медицине могли оказаться полезными.
— Отправляйтесь-ка на аудиенцию прямо к Лорису. Выправлю вам лестные рекомендации… У вас есть какие-нибудь пожелания?
— Да. Я хотел бы взять с собой Айву.
Ливнев попытался скрыть улыбку.
— Я бы советовал испробовать нашу девушку на оперативном поприще, — невозмутимо продолжил Ревин. — Переводы с языков не для ее огненной натуры. Она независима, амбициозна, может за себя постоять. Нельзя обойти стороной и ее достижения в фехтовании, в искусстве рукопашной схватки… Если желаете, можем устроить экзамен…
Ливнев примиряюще поднял руки.
— Поверю на слово. Памятуя, благо дело, об учителях… Я ни в коей мере достоинств девушки, — Ливнев выделил интонацией слово, — нашей… не умаляю! Желаете видеть ее подле себя в поле – на здоровье! Попробуйте!.. Под вашу ответственность, разумеется…
Ревин прибыл в Астраханскую губернию в первой половине декабря, из всех лекарств от чумы везя с собою два: чрезвычайные полномочия да двадцать тысяч казенных денег. Йохан, однако, считал, что из всех существующих лекарств, у Ревина лучшие. Ибо чума не лечится ничем. Бывает, полежит-полежит заразный, да и отойдет от болезни сам собой. Все чаще, конечно, в ином смысле отойдет, но факт в том, что усилия докторов
— Ого, — присвистнул Ревин. — У вас я смотрю, все ходы записаны… Как в третьем отделении…
— Ну, а как же, — Ливнев усмехнулся. — И на вас компромат имеется, да-с!.. Читали про ваши подвиги военные и гражданские!.. Вот уже и нахмурились, и губы поджали. Бросьте, Евгений Александрович! Во всем должен быть порядок. К тому же и я не вечен. Все моему преемнику легче будет… Вот скинут меня, примете дела! А что? Вы у нас боевой офицер… Бретер правда… Ну, да это по нынешним временам только плюс!..
— Типун вам на язык, Матвей Нилыч!
Ливнев рассмеялся, придвинул папку:
— Извольте… Родился Йохан в предместье Будапешта. Его отец держал скотобойню и при ней небольшую мясную лавку. С женой они не бедствовали, но счастья в их семье не было – не давал им Бог детей. Уже и седина в волосах у обоих, и внуков нянчить впору бы, а облетают их дом аисты стороной. Еще жила с ними бабка-приживалка. Родней она никому не приходилась, сама одинокая, помогала по хозяйству, стряпала, штопала одежку, ее и не гнали. Присоветовала та бабка сводить жену к знахарке. Мясник сам из набожных католиков, ведуний да колдуний разных обходил стороной, но все ж от безысходности решился. Что там с ней знахарка делала, жена словом не обмолвилась, а только спустя какое-то время, понесла. И родился у них в семье мальчик. Собой пригоженький, кудряшки золотые, щечки румяные – просто ангелочек. Вот только как кормить его, так беда. Никак не хотел ребенок грудь брать. Исщиплет всю, исцарапает, а молока глотнет с наперсток. Измучилась мать, извелась. Носили Йохана в костел, творил над ним пастор изгоняющий нечистого молебен. Окуривали омелой люльку – ничего не помогало. До того дошло, что соски закровоточили, а молоко розовым потекло. По нраву пришелся младенцу новый привкус. Стал он груди драть пуще прежнего. Тогда поняла мать, что не молоко Йохан просит. И стала терпеть. Что поделаешь? Дите-то кормить надо. Осунулась, с лица спала, что ни день, тает, как свеча. Дозналась про все бабка. Надоумила тайком крови нацедить с коровьей туши да младенцу в соску заправить. А тот и рад-радехонек, налопался себе и спит… С той поры все как будто на свои места встало. Кровь на бойне всегда в изобилии водилась, а что там у маленького в бутылочке налито – поди разбери. От отца правду утаивали. Боялись, что истинный католик адово создание в своем доме не вынесет, и однажды отыщется ребеночек в колыбели с осиновым колом в груди. С шести лет, не дожидаясь положенного возраста, Йохана отдали в церковную бурсу. Там он обнаружил примерное прилежание и способность к наукам, за год целиком освоив школьный курс. Такое успевание не могло не порождать насмешки одноклассников. Выскочку дразнили и пробовали бить. Здесь Йохан обнаружил еще одну свою особенность. Чувство жалости или сострадания ему было неведомо. Мальчик мог часами наблюдать, как умирает сбитая кем-то птица или кошка, угодившая под телегу. Не дрожало его сердце, не обливалось слезами. И всякий, кто пытался Йохана задеть, получал столь жестокий отпор, что после обходил золотоволосого мальчика стороной. Йохан запросто мог пырнуть обидчика гвоздем или сломать о его голову стул, плеснуть в физиономию чернил. Йохана сторонились, никто с ним близко не знался. Невзлюбил сына и отец. Сам он – угрюмый, с грубыми чертами лица, никак не мог отец взять в толк, в кого Йохан выдался своим ангельским ликом, мать, та ведь тоже никогда не слыла красавицей! Не иначе знахарка подсуропила чертово семя. Не его это ребенок, чужой! Стал мясник жену поколачивать, как выпьет. Со временем все крепче и крепче, так, однажды слегла она, да уж больше не поднялась. В тот год в округе случилась моровая язва. Всю скотину было велено забить, скотобойни и мясные ряды – сжечь. Бабка-приживалка где-то подцепила заразу, промаялась два дня в горячке и испустила дух. Йохан, заканчивающий к тому времени гимназию, остался наедине с разорившимся отцом и со своей тайной. Йохан стал голодать. Под покровом ночи он исчезал из дому, чтобы добыть себе какое-нибудь пропитание. Иногда удавалось стащить где-нибудь курицу или ягненка, но все чаще довольствоваться приходилось бродячими кошками или крысами. Однажды за такой трапезой Йохана застал отец. Смутная догадка, терзавшая его душу, окрепла. Не говоря ни слова, отец развернулся и ушел прочь. На утро его нашли удавившимся в петле.
Йохан прихватил остатки сбережений и бежал прочь из Будапешта. Некоторое время скитался по Европе, пока кривая не привела его в Париж. Там, набросив себе лет, он поступил в Сорбоннский университет на факультет медицины. Пока оставались деньги, Йохан покупал у мясников кровь, якобы для медицинских опытов. Но сбережения быстро иссякли, и молодой студент был вынужден выискивать пищу самостоятельно. Однажды Йохан бродил по узким парижским улочкам, обезумев от голода. На беду ему встретилась хорошенькая девушка, чья-то служанка или горничная. Йохан опомнился только над окровавленным трупом. Это был первый и единственный случай в жизни Йохана, когда он убил из-за того, что хотел есть. Но далеко не последний, когда ему довелось вкусить человеческую кровь. Практичный Йохан быстро смекнул, что не вовсе не обязательно лишать человека жизни, для того чтобы отобрать у него стакан крови. Студент-медик соорудил нехитрое приспособление: резиновый шланг с полой иглой от шприца на конце. Иглу втыкал обездвиженной жертве в вену, напивался и исчезал. Впоследствии Йохан достиг небывалых высот в искусстве отъема крови у горожан. Он знал в теле определенные точки, при нажатии на которые жертва теряла способность к сопротивлению; владел многими способами навязывания воли и мог безошибочно выбрать из толпы легко внушаемого человека; наконец, был просто физически силен и ловок, как дьявол. Йохан избирал объектами молодых девушек приятной наружности. Не потому что с ними проще оказывалось совладать, ему нравился их легкий запах, нежная кожа, волосы. Остальными Йохан, по правде говоря, брезговал. Приток свежих сил пошел молодому студенту на пользу. Йохан в мельчайших подробностях запоминал лекции и книги, обладал твердой рукой и совершеннейшим равнодушием к пациенту, что в медицине, как ни странно, исключительно благотворно влияет на результат лечения. Йохан блестяще окончил университет, получил степень и подумывал заняться врачебной практикой. Меж тем, по городу ползли самые невероятные слухи о ночном кровопийце. Йохан знал, что за ним ведет охоту и парижская жандармерия, и детективы, желающие снискать славу на громком деле, но обостренная осторожность и природное
Ревин не знал, с какого характера трудностями ему предстоит столкнуться. Но первое, что его ожидало по прибытию в Астрахань – махровый чиновничий бюрократизм. Обязательства перекладывались с одного ведомства на другое, с другого на третье, всяк кивал друг на друга, ожидая, что ситуация решится сама собой. Действующий губернатор по каким-то никому не ведомым причинам не противодействовал эпидемии мерами самого решительного свойства на месте, а пребывал в Петербурге, видимо, по более важным делам. В Астрахани Ревину предоставили в полное распоряжение большой дом с прислугой и конюшней, справились о времени, когда-де начальствующим чинам можно приступать к докладам, и деликатно осведомились, не нужно ли чего еще. Ревин ответил, что не нужно, и тем же днем выехал в Ветлянскую станицу, с собой прихватив полдесятка верховых посыльных и каких-то двоих подвернувшихся под руку чиновников. Когда чиновники узнали, куда лежит их путь, то упали сначала в обморок, а после на колени. В общем, в карету их усаживали чуть ли не силком. Ситуация пребывала в полнейшем хаосе. Случаи чумы фиксировались уже далеко за пределами Ветлянки, а в самой станице число умерших множилось день ото дня. Если говорить языком официальным, то заразное заболевание чумой старательно не признавалось. Доктора ставили диагноз за диагнозом и часто, не дожидаясь прихода своих рапортов губернскому начальству, сами становились жертвами болезни. Жители Ветлянки в страхе перед стоящей на пороге смертью разбегались по окрестным станицам, разнося и множа заразу.
Айву Ревин оставил в Царицыне, поручив любыми средствами организовать цепь кордонов, призванную остановить миграции в северном направлении. Это самое выражение "любыми средствами" как нельзя более кстати подходило под характер девушки. Ревин пообещал закрывать глаза на жалобы о самоуправстве и превышении полномочий, вплоть до сломанных носов и простреленных конечностей. Взяв в обмен лишь слово, что Айва не станет самолично соваться в зачумленные села. Многие находили их отношения с Айвой странными. Девушка жила подле Ревина, не сковывая никакими обязательствами ни себя, ни его, но в то же время, соблюдая Ревину верность. Чрезмерная гордость и своенравие не позволяли Айве покорно исполнять чужую волю даже в мелочах. Девушка держалась от окружающих подчеркнуто независимо и подчинялась лишь Ревину, силу которого признавала безоговорочно. Даже Ливнева Айва слушалась постольку, поскольку Матвей Нилыч являлся авторитетом для Ревина. После окончания войны, Айва навестила отца, отпущенного в разоренную Турцию. Девушка путешествовала недолго и предпочитала не распространяться о деталях поездки, но можно себе предположить, что увлечение российским офицером, равно как и услужение государю неверных, не могли найти одобрения в мусульманской семье. Впрочем, родной отец также не принадлежал к числу людей, к чьему мнению Айва прислушивалась. Пожалуй, из всех живущих на белом свете, такая честь выпала лишь Ревину. Только наедине с ним Айва могла позволить себе похныкать и подурачиться. И быть ласковой, как теплая река, и податливой, словно белая глина.
Ревин велел гнать без остановки, заезжая в попутные селения только для того чтобы поменять лошадей. И уже к исходу ночи процессия въехала в уездный город Енотаевск, не встретив по пути ни оцепления, ни кордонов. Вне себя от злости, не взирая на предрассветный час, Ревин приказал поднять с постели городского главу. Тот предстал через десять минут в совершенно несвежем виде, в бобровой шубе поверх исподнего белья и перевернутой задом наперед шапке. Ревин коротко отрекомендовался и, не желая понапрасну тратить времени, перешел сразу к делу:
— Меня не волнует каким образом, какими средствами и мольбами, но к полудню на линии станиц Замьяновской и Григорьевской должен стоять кордон из вооруженных казаков. Потрудитесь донести до населения, что всякая попытка кордон обойти станет караться смертной казнью, невзирая на чины и звания. Далее. Обо всех случаях заражения в уезде, равно как и обо всех летальных случаях, рапортовать мне в письменной форме ежедневно. Лиц, подозреваемых на заболевание, и всех имевших контакты с оными, содержать под карантином и неусыпным надзором. Вам понятно?
Чиновник качнул головой и судорожно сглотнул. Повернулся кругом, но запутался в дверях:
— Разрешите доложить! — и, поймав утвердительный кивок Ревина, продолжил: – Второго дня задержан фельдшер из Ветлянки. Заключен под арест… В отдельную камеру… Он, паразитушка, в бане у кумы поселился, — понизил голос городской глава, — а соседи незнакомого коня приметили и донесли-с…
С беглым фельдшером Ревин пожелал беседовать лично. Когда тюремный надзиратель, позвенев ключами, натужно отворил скрипучую дверь, в зарешеченное камерное оконце аккурат пробивался рассвет. Фельдшер Васильев вскочил с постели, грешным делом решив, что его пришли вешать. Всклокоченный, с горящими безумием глазами, он стоял босыми ногами на цементном полу, сжимая в ладонях ладанку, и выл какую-то молитву.