Сегодня и вчера
Шрифт:
А ходатайствовал он по просьбе Ожегановой, не раз выручавшей Павла Павловича Ветошкина в его многотрудных хозяйственных делах. И, кроме этого, в дом шестидесятилетнего вдовца Ветошкина тогда еще сорокадвухлетняя Серафима Григорьевна осторожненько прокладывала пути. Хотя в этом завязывании отношений посредничество амура почти исключалось, зато сватья, именуемая обоюдной выгодой, играла немалую роль.
Опережая события, скажем, что некоторые позднейшие обстоятельства помешали Ветошкину воспользоваться достаточно откровенными намерениями Серафимы Григорьевны.
Это сыграло немалую роль в решении суда. Но все же факт угона машины оставался уголовным фактом. Радостин был виновен не только перед владельцем машины Ветошкиным, но и перед обществом. Однако были приняты во внимание заявления, характеристики, чистосердечность раскаяния. Судье и заседателям стало известно и о романтической стороне проступка, которую тщательно скрывал подсудимый, боясь бросить тень на возлюбленную. И это его характеризовало тоже с хорошей стороны. Но ему стыдно было после суда оставаться в родном городе, и он уехал в неизвестном направлении.
Спустя несколько дней после суда Серафима Григорьевна позвонила Кирееву в цех:
— Можешь, Кирей Кирибеевич, приходить с букетом.
И он пришел.
Мать и дочь Ожегановы ютились в маленькой комнате у родни покойного отца Ангелины. Приехав сюда, Ожеганова, не играя с родней в прятки, сказала:
— Ангелиночке пора замуж, а там у нас, на руднике, по ее красоте и статности женихов нет. А тут город большой и выбор достаточный. Не бойтесь, — предупредила она родню, — и шесть месяцев не пройдет, как я ее выдам.
И она не обманула.
Василий Петрович пришел в черной тройке. При белом галстуке. Чисто бритый. Аккуратно подстриженный. Чем не жених? Высок. Широк в плечах. Легок в ходьбе. Ручищи такие, что из камня, как из творога, сыворотку выжмут. Малость подгуляло только, хотя и очень приятное, лицо. Профессиональная краснота лба, щек и кончика носа, обычная спутница сталеваров, несколько портила картину. А что сделаешь? Работа огневая, не всегда и брови убережешь — подпаливаются. Зато денежная работа. Это и по одежде видно и по подарку заметно. Он принес ни много ни мало две пары серег, три брошки, часы-браслет и серебряные, с позолотой сахарные щипчики. Что попалось под руку в ювелирном, то и купил.
Войдя и поздоровавшись, он не стал тянуть и сказал Серафиме Григорьевне при всей ожегановской родне так:
— Мои чувства к вашей дочери Ангелине Николаевне известны, наверно, не только вам, но и всему заводу… Так что я, понимаете, пришел выяснить окончательно ваши ко мне отношения и спросить, согласна ли Ангелина Николаевна стать моей супругой.
Мать посмотрела на дочь, и та, вспыхнув, спросила:
— Так уж и сразу отвечать?..
— А почему бы и не сразу? — сказала Серафима Григорьевна.
— Но все-таки… Я хотя и готова к этому ответу, но жить-то где?
На это Василий
— Мне, Линочка, понимаете, тридцать семь… И я, прежде чем сделать такое ответственное предложение, объяснил в дирекции завода и в завкоме мое семейное положение. И мне сказали, что на той же неделе могут дать квартиру. Отдельную. Две комнаты. А если, понимаете, две комнаты мне покажутся тесноватой квартирой и я захочу, сказали мне там, то они могут помочь мне возвести коттедж личного пользования. За мои любезные, но с их долгосрочной ссудой и предоставлением некоторых материалов.
— Свой-то бы дом лучше, — перебила Серафима Григорьевна. — Горновой Бажутин со Стародоменного вон какую домину в Садовом городке сгрохал. А чем хуже его знатный сталевар Киреев?
— Ну, так у Бажутиных не семья, а коммуна. Столько работничков — они горы свернут, — заметил Василий. — Да им никак и нельзя без большого дома.
— Это так, — не стала спорить Серафима Григорьевна. — Но и малой семье в своем доме не худо. Квартира — она и есть квартира. А дом это дом. И луковую грядку можно посадить, и кур завести, а если охота будет, то и боровка в клетушку запереть. Соглашайся на дом, Василий Петрович.
— Мама, — остановила ее Ангелина, — так сначала же главный вопрос надо решить, а потом уж и о доме говорить…
— А главный-то вопрос твои щеки решили. Вон как горят. Подойди к жениху да уткнись в его широкую грудь. Стоит он того. А слова говорить не будем. Лучше посмотрим, что за коробочка у него, которая, видать, ему руки жжет.
— Мама! — оговорила Ангелина мать. — Всему же есть край!.. Я согласна, Василий Петрович, — сказала она Кирееву, и подошла к нему, и припала, как велела мать, к его широкой груди.
— Большего я ничего и не желаю, Линочка, — сказал Киреев. — Спасибо, что так все просто и хорошо. Это для вас. Наверно, глупости купил. Зато ото всей души, от чистого сердца.
— Э-э-э! — удивилась Серафима Григорьевна, рассматривая серьги, броши и часы. — По-царски ты, парень… Только не следовало бы такие деньги бросать, если ты дом строить собрался. Теперь каждый рубль считать надо.
— Мама! — еще раз остановила ее дочь. — Нельзя же так…
На столе как-то сами собой появились закуски и то, что предшествует им. Сели всей новой родней за стол. Пришла и теща по первой, покойной жене Василия — Мария Сергеевна.
— Что ж, — сказала она, — от жизни не уйдешь. Поздравляю тебя, Василий, и тебя, Ангелина. Желаю вам счастья.
Так началась вторая семейная жизнь Василия Петровича Киреева.
Вскоре он переехал на временную квартиру, предоставленную дирекцией большого металлургического завода. Старая семья — Ваня, Лида и Мария Сергеевна — остались в прежней квартире. И все это находили правильным. Дети уже подросли. Они были привязаны к Марии Сергеевне, а что касается некоторых тонкостей переживаний, особенно младшей, Лидочки, то тут уже ничего не поделаешь. Это неизбежно. И Лидочка понимала, что, любя отца, нельзя желать ему пожизненного вдовства.