Семь песков Хорезма
Шрифт:
— О тое твоем, сердар, я не знал и не ведал. Другая забота привела меня к тебе. Послы хивинского хана из Оренбурга едут.
— Разве Сеид-Мухаммед отправлял в Россию своих послов? — насторожился Атамурад. — Что-то я не слышал о таком.
— Многое мы не слышали и не знали, пока я не взял за горло кунградского есаул-мехрема. Оказывается, твоих людей, которых ты отправил в Москву прошлым летом, хивинцы схватили, отрубили им головы и послали своих к белому царю. Они целый год были в гостях у русского императора, а теперь едут назад и везут о собой в Хиву русское посольство. Говорят, они обменялись грамотами, заключили между собой мир и затевают небывалую торговлю. Вот так, Аташ... — Мухаммед-Фена задумался,
— Откуда узнал об этом? — не поверил Атамурад.
—
— Кто такой Игнатьев?
— Он полковник, главный в русском посольстве, Он едет в Хиву, к Сеид-Мухаммед-хану.
— Да, Мухаммед-Фена, невеселые ты мне привез вести на мой той, — озабоченно проговорил Атамурад.
— Плохие вести... Если бы ты их привез вчера, я бы отказался от тоя. Не до веселья сейчас, Надо действо вать... Давай поговорим с моим отцом.., Ты иди к нему и расскажи... А мне надо быть веселым до конца тоя...
Кумыш, сидя в свадебной кибитке, не могла дождаться, когда же кончится людское веселье. Голова у нее болела от сильного волнения и усталости. К тому же она была закутана с головы до ног, так что дышать трудно. Но вот наступил самый страшный и радостный миг для нее у юрты послышались голоса, началась суматоха — это гелнанджи, не желая жениха пускать к невесте, требовали от него подарки. Наконец, Атамурад вошел, огляделся.
— Жива ли ты, Кумыш? Слава Аллаху, теперь мы вместе.
— Ах, Атамурад, мне так душно. У меня болит голова.
— Да сними с себя все это и ложись спи. Я еще немного побуду с каракалпакцами, потом приду.
Он ушел от нее, едва затих той. Направился в отцовскую кибитку, где с Рузмамедом, озабоченно беседуя, сидел Мухаммед-Фена. Они замолчали, увидев Атаму-рада, и вновь заговорил Рузмамед:
— Старики наши помнят и передают внукам о тех, далеких временах. Мне тоже мой дед рассказывал, как при русской царице Елизавете отделились каракалпаки и приняли российское подданство. Вся страна от Сыра до левых протоков Амударьи запросилась под крылья русского орла. Однако кайсакский хан Абул-хайр воспротивился этому, напал на каракалпаков. Малосильным что оставалось делать? Переселились они на запад Арала, к Жамандарье. А тут хивинский хан увидел, что добыча к нему сама в руки идет—взял да закабалил переселенцев, С тех пор много раз мы восставали против Хивы, да силенок сбросить Хива-хана не хватало. Боюсь, Мухаммед-Фена, и на этот раз побьют вас хивинцы.
— Я приехал к вам за помощью, Рузмамед-сердар, — хмуро отозвался Мухаммед-Фена, — Стыдно напоминать мне о недавнем, но напомню... Когда Аманнияза сбросили с минарета и вы с Атамурадом объявили Мадэмина своим кровником, я не стал ждать, пока меня позовут на помощь...
— Дорогой Мухаммед, а разве мы хотим, чтобы ты нам напоминал о нашем долге? — вмешался в разговор Атамурад. — И разве только тебе насыпали соль на кровоточащую рану хан Хивы и его прихвостни? Разве не наших людей зарезал Сеид-Мухаммед? Скажи лучше, что ты намерен делать?
— Только этих слов я от тебя и ждал! — оживился Мухаммед-Фена. — Есаул-мехрема мои джигиты убили. Диван-баба бежал в Хиву к хану... Не сегодня-завтра Сеид-Мухаммед пришлет войска, чтобы разгромить восставших. Если ашакцы и другие туркмены придут к нам на помощь, мы еще посмотрим, на чьей стороне будет победа!
— Считай, что мы пришли к тебе на помощь! — Атамурад положил руку на плечо Мухаммеду-Фена.— Отец, благослови наш союз.
— На все воля Аллаха, — поднявшись, произнес Рузмамед. — Пусть в делах вам сопутствует удача.
На следующий день начали съезжаться в Ашак джигиты из всех больших и малых селений на пути к Куня-Ургенчу. Несколько дней у подножья Усть-Юрта ржали кони и ворчали отвыкшие от вьюков верблюды. В эти дни, пока ашакцы собирались в поход, Атамурад почти неотступно пребывал возле молодой жены. Кумыш была к нему нежна и ласкова, и сколько раз они вспоминали
С уверенностью за свои скорые успехи сел перед рассветом на коня Атамурад. Не сомневался в том, что Кунград будет повержен в первые же часы налета и Мухаммед Фена.
Заночевали в распадках Чинка, на рассвете ворвались в город со стороны Амударьи, где городские стены примыкали к самой реке и были во многих местах разрушены Словно ручьи бешеного потока, растеклась конница по узким улочкам Кунграда, круша ворота богатых подворий и врываясь в дома. Еще и не взошло солнце, а вся городская знать была перебита. Тех, кто не оказывал сопротивления, джигиты гнали на площадь. Молодые пленники вливались в отряды Мухаммед-Фена, стариков согнали на огромный двор есаула-мехрема, который теперь пустовал, и заставили делать дробь для ружей. Особенно охотно шла к повстанцам беднота. Вокруг сотен тут и там скапливались огромные толпы пеших ополченцев, вооруженных чем попало: лопатами, топорами, палками, на концах которых торчали большие ножницы для стрижки овец. Отовсюду неслись призывы уничтожать проклятых биев и серкеров хана, и толпы встречали каждый очередной призыв глашатая могучим ревом. Глупо было бы сдерживать эту разъяренную силу — самое верное, дать ей выход на поле боя. И сердары повели людей вдоль берега Амударьи к каналам Саули и Лаудану, где стояли каюки хивинцев, на которых они с гор Шейх Джейли, от самого города Кипчака, привозили огромные камни и сталкивали их в воду на середине реки, чтобы создать преграду русскому пароходу «Перовский». В том, что он со дня на день должен появиться со стороны Арала, никто из хивинской знати не сомневался.
Конники и толпы кунградцев ворвались в береговую крепость, в которой стоял хивинский гарнизон, и разгромили ее. Из трехсот нукеров, охранявших устья каналов Саули и Лаудан, спаслись бегством лишь немногие, остальные были зарублены или утоплены в реке. Не останавливаясь, повстанцы двинулись дальше к городам Кипчак и Гурлен, круша на своем пути все, что попадало под руку. Лишь в окрестностях Нового Ургенча отборные конные сотни хивинского хана смогли оказать сопротивление разношерстной, плохо вооруженной толпе и повернуть ее в сторону Ташауза и Ильялы — на запад. Расхрабрившиеся бии, видя, что не все еще потеряно, велели трубить в карнаи, чтобы поднять против повстанцев население Хорезма.
XII
В Чарбаг к пушкарям приехали Ниязбаши-бий в Кара-кель.
— Сергей-топчи, подойди! — окликнул Ниязбаши-бий, слезая с аргамака, покрытого сплошь от хвоста до головы зеленым бархатом,
Сергей погасил паяльную лампу, положил ее на верстак. Подходя, разглядывал коня и самого Ниязба-ши, облаченного в малиновый халат и каракулевую папаху. Это была походная одежда ханского сановника.
— Ну что, Ниязбаши, говорят, порохом с той стороны запахло?
— Запахло, Сергей-топчи. Твой старый друг Рузмамед и его сын Атамурад опять взбунтовали туркмен. Соединились с каракалпаками и льют на руки русскому ак-падишаху воду. Атамурад разорил нашу крепость на Чаркрауке, захватил все каюки и отправил их по Аралу на Сырдарью, русским для переправы. Мухаммед-Фена срыл плотину на канале Саули и пустил воду на меллеки нищих. И этот культяпый Рузмамед размахался одной рукой — собрал всех ташаузских и ильялинских иомудов в Кизыл-Такыре. Оттуда они отправились в старую крепость Змукшир, но мы их опередили.