Семья Рубанюк
Шрифт:
— Моя фамилия Унзерн, — сказал он. — Я имею полномочия или выпускать на свободу… к вашему семейству… или расстреливать без суда.
Сандунян сурово посмотрел на гестаповца.
— Вы не хотите ничего сказать? — продолжал Унзерн, не повышая и не понижая голоса. — Это весьма нехорошо… Вы отбираете драгоценное время…
Он слегка кивнул солдатам:
— Фюнфундцванциг!
Сандунян инстинктивно рванулся в сторону от поднявшихся со скамейки солдат. Сильные, как железные тиски, пальцы эсэсовцев поймали запястья его рук, завернули их за спину
— Вы будете рассказывать?
Экономя силы, Сандунян отрицательно покачал головой.
После первого удара железным прутом лоб его покрылся потом, и он закрыл глаза. Острая боль пронизывала все его тело. Арсен заставил себя считать… Сбился… Все усилия его были направлены к тому, чтобы не закричать…
Он потерял сознание после пятнадцатого удара, и солдаты, окатив его водой, снова стали по бокам скамьи.
— Вы согласны рассказывать? — донесся неясный, будто издалека, голос Унзерна.
Сандунян заскрежетал зубами, поднял голову и устремил на гестаповца глаза, налитые яростью.
— Фюнфундцванциг!
Прутья снова засвистели над иссеченной спиной Арсена. Он глухо замычал.
Очнулся Арсен в совершенно темном и переполненном людьми подвале.
Упав на чьи-то ноги, Сандунян так и остался лежать, поминутно откашливаясь и выхаркивая комочки солоноватой крови.
Спертый, сырой воздух навалился на Сандуняна почти физически ощутимой тяжестью. Он расстегнул ворот гимнастерки, стал дышать часто и бурно, как в бреду.
— Давай, браток, устраивайся удобней, — произнес молодой, но грубоватый от простудной хрипотцы голос.
Говоривший осторожно высвободил ноги из-под отяжелевшего, обессиленного тела Арсена и прикоснулся пальцами к его плечу.
Арсен застонал.
— Здорово тебя, браток, выгвоздали, — сочувственно проговорил тот же голос.
Сильные руки ловко приподняли и покойно уложили Арсена на нары, под голову просунули что-то мягкое, пахнувшее мокрым сукном.
— Живы будем — не помрем, — с задором сказал неведомый Арсену друг и деловито добавил: — Ты спи. Принесут баланду — разбужу…
Последних слов Арсен не слышал. Стойко перенеся все испытания, которые судьба уготовила ему за последние сутки, он теперь лишился сил.
Разбудили его приглушенные голоса. В тюрьму пробивался через узенькое оконце пасмурный свет. В проходе между нарами происходила свалка. Несколько человек схватились с рослым румынским солдатом. Пятясь к двери, тот молча отбивался локтями и ногами. Наконец юркий морячок в тельняшке, с рыжеватыми волосами, взъерошенными, как у дерущегося петуха, изловчился, ударил его носком сапога в живот и отскочил в сторону, держа в руках пестрый коврик.
— Ну что? Стащил? — тяжело дыша, хрипловато кричал он. — Заходи, мы тебе еще накладем…
Солдат сердито посмотрел на него маленькими, сверлящими глазками, повернулся и пошел из подвала.
Дайтезадирая, пропел ему вслед морячок. Он помахал ковриком и, отыскав глазами старика, которому принадлежала вещь, направился к нему.
— Зачем вы так? Спасибо… Пусть забирал бы, — смущенно бормотал старик, с благодарностью поглядывая на моряка.
Под низкими сводами со свисающими, как в бане, капельками влаги, несмотря на ранний час, стоял неспокойный гул голосов. Кто-то надрывался от кашля. В дальнем, темном углу смеялись.
…Подвешены бомбы, в кабину он сел… —попробовал запеть моряк и умолк, видимо устыдившись своего надтреснутого голоса.
Арсен приподнялся, снял влажную тряпку, положенную кем-то ночью на его рассеченную щеку.
— Ну, отошел, браток? — спросил моряк, подойдя к нарам.
— Спасибо, товарищ… Прости, как зовут, не знаю.
— Сергеем.
— Спасибо тебе, Сережа! Ты меня в чувство приводил?
— Крепко тебя вчера обработали… Боялся, что концы отдашь.
— Выдержим! Ты-то сам… Смотри, кровь на тельняшке…
— Это фрицевская.
Моряк без малейшей брезгливости, даже с гордостью разглядывал темные, засохшие пятна на своей одежде.
— Не успел отстирать. Сцапали, проклятые, — сказал он и снова запел:
…Пред ним расстилается город Берлин, А штурман готовит расчеты…Ну, да я не в долгу. Пока меня заграбастали, семерых на луну отправил. Обижаюсь, правда, рановато я им попался… Мне еще за Севастополь надо сквитаться…
Сергей сел на нары, подтянул к подбородку колени. Глядя на Арсена своими светло-карими нагловатыми глазами, он в третий раз попробовал запеть:
…Майор и машина объяты огнем, И штурман с сиденья свалился, Но крепкое сердце работает в нем, Он встал, за перила схватился…Нет, ему никак не удавалось прочистить свой голос, и он так и не допел о судьбе бомбардировщика. Приглаживая торчащие рыжеватые волосы, он сказал Арсену:
— В плохом, лейтенант, местечке мы якоря бросили. А?
— Да, местечко невеселое.
Они разговорились. Оказалось, что Сергей почти ровесник Арсену, но успел повоевать уже и с белофиннами, выдержал оборону Одессы, Севастополя, дрался в Новороссийске, участвовал в двух десантах в Крым.
В подвал принесли баки с пищей, и Сергей соскочил с нар.
— Лежи, принесу, — коротко бросил он.
Минут через десять он вернулся с котелком супа на двоих, маленьким кусочком хлеба. Вытянув из-за голенища низкого, собранного гармошкой сапога алюминиевую ложку, он вытер ее, протянул Арсену: