Сердце статуи
Шрифт:
— Я только ее любил. И убил.
— Какого черта ты связался с Цирцеей?
— Не лучше ль на себя оборотиться? — огрызнулся Сема. — Ты порядочный подонок, Макс.
— Я больной подонок.
— Прости, — это было сказано с таким чувством, что я удивился.
— За что?
— Ты пижон и с причудами, да… но ты оказался жертвой, Макс.
— Жертвой кого?
— Обстоятельств, — ответил он туманно, «момент истины» миновал.
— Это мне с моими
— Мне. Она не показалась мне извращенной! Я в Питере видел в старом склепе Александро-Невской лавры. Описал тебе, ты набросал эскиз — красиво, оригинально.
— Ты после похорон в Питер ездил?
— Так это ж было год назад, видел визитку? Ты для фирмы эмблему сделал. Если б я знал, чем это обернется, я бы никогда…
— Что «никогда»?
— Не связался бы.
— С кем?
Семен глядел в одну точку и проговорил невнятным шепотом:
— С нею.
— С Авадонной?
Он вздрогнул и словно очнулся.
— С Верой.
— Ну что за демоническая личность! Ведь девчонка же.
— Не скажи! — Сема все шептал. — Так ведь убили! Куда тело делось, а?
— Превратилось в статую.
— Макс, не шути! Не смей, черт подери, надо мной издеваться.
— Ну, извини, если задел… какие-то там струны, — я достал из кармана джинсов фотокарточку трех товарищей. — Когда мы фотографировались?
— 1 мая, — Семен вдруг вырвал фото, поднес к глазам. — Это спортивные костюмы, — добавил мрачно, — ты привез себе и Ванюше из Германии, адидасовские.
— Какие?
— Фирменные, фирма такая.
— Ну и что?
— Ничего. Для сведения.
— Ты не помнишь, что за скульптура там в глубине, в кладовке — вон рука видна?
— Что-то знакомое… погоди, что-то знакомое!
— 1 мая видел?
— Наверное.
— Чем-то она меня тревожит… может, Цирцея?
— Черт ее знает. Ведь у меня феноменальная зрительная память, а не соображу.
— Ладно. Почему фотография с дырочкой — видишь, над твоей головой?
— Понятия не имею.
— В какой фирме ты заказывал гроб для Нели?
— Я только один заказал!
— В какой?
— «Скорбный путь» на площади Ильича.
— Господи, что за маразм у вас здесь творится!
На Ильича молодой приказчик — в полном трауре, с идеальным пробором и с прыщавым лицом — со скорбной медлительностью продемонстрировал мне образец. Точной мой.
— Замки работают?
— Не сомневайтесь, сударь. Мне нужен ваш размер… то есть вашего почившего.
—
— У состоятельных граждан они пользуются успехом.
— Вот из этих граждан кто-нибудь покупал, не помните?
Я протянул приказчику фотографию трех товарищей из секретера, он взвизгнул:
— В чем дело?
Тут другой из невидимой дверцы в стене за прилавком проснулся, пожилой, но тоже траурный и с пробором.
— Что господину угодно?
— Просто узнать, покупал ли у вас гроб кто-то из этих лиц?
— А как же! Вот этот — он ткнул костлявым пальцем в мое изображение (при усах и бороде) посередке.
— Вы ошибаетесь… — начал я учтиво и тут поймал взгляд его выцветших глаз с откровенной наглой усмешкой. Бешенство накатило на меня, я схватил образец, поднял на вытянутых руках; гробовщики проворно юркнули в дверцу, молодой визжал:
— Сейчас ребят вызовем! Мокрое место от тебя, психа, останется!
Я швырнул гроб оземь, равнодушно посмотрел, как развалился он на куски, и ушел.
14
Уже в синих сумерках я вышел на свою платформу в густой толпе (пятница), свернул в аллею из старых сосен, в которых грачи галдели; нагнал стройного молодого человека, щегольски одетого, с большой сумкой. Я узнал его.
— Добрый вечер, Андрей.
— Здравствуйте.
— На уик-энд приехали?
Выражение как раз для рекламщика из фирмы (я еще от гробовых фирмачей не совсем отошел); он поправил холодновато:
— На выходные.
Теперь до понедельника Надю не увижу… нет, буду, как мальчишка, тайком на ночные свидания бегать. И чего мне сдался этот генеральский сын? А вот поди ж ты, как магнитом притягивает; странное, почти сладострастное желание узнать о себе самом, прежнем, какую-нибудь гадость. Этот не постесняется.
— Вот, Андрей, веду следствие.
— Желать больше нечего?
— Нечего. Жизнь не мила, покуда не найду убийцу.
— И что вы с ним сделаете?
— Как что?
От такого прямого вопроса я растерялся… ни разу эта мысль в голову не пришла.
— Казните сами? В органы сдадите? Или простите?
— Как можно простить?
— Ах, на вас напал. Дорожите своей шкурой?
— И моя шкура чего-то стоит. Но он убил женщину.
— Какую женщину?
— Веру Вертоградскую. Вы ее видели т о г д а в моем саду в четверть одиннадцатого.
Андрей поморщился.
— Видел. Но из чего следует, что она убита?