Шепот страха
Шрифт:
По дороге к дому они увидели, как ярко-красный «мини», громко сигналя, пронесся к дому. Дина следила за машиной глазами, полными восторга.
— Это был мой дядя Тео! — она повернулась к Бетани. — Пойдемте скорее, миссис Райдер! — С этими словами она кинулась в сторону дома. Бетани оставалось только поспешить за ней.
Около машины, которая стояла перед домом, Дина разговаривала с незнакомым мужчиной. Он был удивительно красив. Его светлые волосы обрамляли лицо с тонкими чертами, казавшееся почти женским. В нем сразу же можно было признать сына миссис Трегаррик; те же светлые волосы
Сухая ветка хрустнула у нее под ногой, и Тео удивленно обернулся. Она шла к нему, улыбаясь.
— Это миссис Райдер, она за мной присматривает, — сказала Дина.
Тео уставился на нее так, что Бетани стало неловко.
— Миссис Райдер?
— Она вдова, — объяснила Дина. Тео взял ее руку в свою.
— Мадам, если бы я имел честь быть вашим мужем, я бы умер счастливым. Бетани отдернула руку.
— Мой муж погиб от несчастного случая всего несколько недель назад. Тео посерьезнел.
— Извините, миссис Райдер. Я не хотел вас оскорбить. Рад вас видеть, очень рад. В этот раз здесь действительно приятно будет погостить.
Опять она почувствовала неловкость под его пристальным взглядом. Обычно ее не раздражали знаки внимания со стороны мужчин, но тут было что-то другое. Подобное отношение нравилось ей еще меньше, чем резкость его сводного брата.
— Вот так сюрприз, Тео! Что привело тебя в Трегаррик Манор на этот раз? Впрочем, я и так знаю.
Бетани пришлось повернуться, чтобы увидеть Адама, выходящего из-за дома; рядом шли гончие. При виде гостя собаки начали бешено лаять и тот сказал:
— Ради Бога, Адам, убери собак. Как и в день ее прихода, Адам прикрикнул на собак, и они вернулись к нему.
— Пойдем-ка в дом, Дина, — сказала Бетани, заметив, что Адам как-то отрешенно смотрит на нее и не понимая, что может означать подобный взгляд, так же как она не могла понять, рад Адам приезду Тео или нет.
Когда они проходили мимо, Тео радостно пожимал руку Адаму.
— Возвращение блудного сына, — весело сказал он. — Мне давно не терпелось повидать родные стены. А как Грейс?
Зал, как обычно вечером, освещался огнем камина и свечей. Так уж случилось, что Бетани в этот вечер первой спустилась к ужину. Надоедливый ветер шумел снаружи в ветвях деревьев, шептал что-то в трубах. Бетани прислушалась к этому звуку. Человеческий шепот! Бетани крепче сжала рукой перила, чтобы унять дрожь. Послышался смешок. Ее глаза были прикованы к дальнему концу зала, откуда, как ей казалось, доносятся тихие звуки. Она застыла, когда из темноты возникла Салли — потому что следом за ней в зал вошел Адам. Она чуть было не поддалась порыву убежать вверх по лестнице, но тут ее заметили.
Салли вздрогнула и сконфуженно улыбнулась, отступая к дверям на кухню.
— Я лучше пойду на кухню, помогу миссис Пенарвен.
Когда девушка вышла, Адам Трегаррик перестал улыбаться, а Бетани почувствовала, что краснеет, хотя и не совсем понимала, что же именно она увидела.
Они взглянули друг на друга через весь зал, потом Адам подошел к одному из стульев, стоящих у обеденного стола, и с неловкостью сказал:
— На самом деле Салли здесь для того, чтобы присматривать за моей женой, но Грейс лучше
— Вы не должны мне это объяснять, — холодно ответила она, входя в зал.
Она заметила, как сильно его пальцы сжали спинку стула; ей пришло в голову, что она видит человека в страшном нервном напряжении; такое состояние вряд ли вызвано только проблемами с женой-алкоголичкой. Он перевел на нее свой застывший взгляд. Бетани смотрела на него во все глаза, и ее сердце предательски забилось.
— Не должен? На самом деле? Боже мой! У нас тут прямо мавзолей какой-то!
Бетани через силу отвернулась от Адама, когда в зале вспыхнул свет, прогнав страшные тени из углов. Тео, только что включивший свет, вернулся к матери и взял ее под руку. С первого взгляда было видно, как радуется она его приезду.
— Вы знакомы с моим сыном?
— Еще бы, — вставил Тео с довольным видом.
— Да, мы познакомились, — пробормотала Бетани, снова глядя на Адама. Его руки по-прежнему сжимали спинку стула, костяшки пальцев побелели от напряжения.
Эсме дернула за шнурок звонка, сообщая миссис Пенарвен, что они готовы к ужину.
— Ты надолго? — спросил Адам, отрываясь от своих мыслей.
— Посмотрим, — взгляд Тео на долю секунды задержался на Бетани. — На некоторое время я уж точно задержусь. Жизнь в городе бывает непростой, особенно в смысле денег. — Он повернулся, чтобы налить себе виски и Дина кинулась к нему.
— Скажи, что ты останешься, дядя Тео! Пожалуйста!
Он грустно взглянул на нее, затем улыбнулся и обнял.
— Я чувствую себя стариком, когда ты называешь меня дядей. Ты уже совсем большая девочка.
— Давайте садиться, — резко сказал Адам, и Тео отпустил Дину. Дождавшись, когда мать сядет за стол, Тео подвинул стул для Бетани, прикоснувшись при этом к ее руке. Дина под руку с Адамом , обошла стол, чтобы занять свое место, и Бетани вновь поразилась ее красоте. Она выглядела так зрело. Через пару лет станет настоящей женщиной. Бетани вспомнила ссору между ее матерью и отчимом, ужасные обвинения Грейс; наверняка это был плод ее болезненной фантазии. Она подняла глаза; Адам склонился над Диной улыбаясь тому, что она говорила. А может быть, и нет, подумала она. Кроме того, были еще Салли и Дженифер Хенекин.
— Вы ведь не собираетесь начинать без меня? — застенчиво спросили с лестницы.
Бетани застыла, не осмеливаясь посмотреть в сторону Грейс. Стул Тео скрипнул, отодвигаясь, и он пошел к лестнице, широко разведя руки.
— Грейс! Мне сказали, что ты не выйдешь сегодня к ужину.
— В день твоего приезда? Ни за что на свете я бы не пропустила такую возможность. Бетани повернулась в ее сторону. В этот вечер Грейс поменяла свой халат на вечернее платье под цвет глаз; Бетани не нужно было объяснять, что такое платье стоило немалых денег. Ее медные волосы были аккуратно собраны в высокую прическу, лицо выглядело свежим и ухоженным, ни следа припухлости, даже тени под глазами почти не видны. Пока Тео вел ее к столу, чтобы посадить рядом с собой, Бетани глянула на Адама. Тот смотрел на жену, чуть сузив глаза. В этих глазах не было никакого выражения — ни восхищения, ни страсти, ни ненависти; ничего.