Славянский меч(Роман)
Шрифт:
Радован смочил ему голову и в утешение несчастному отцу послал вслед бешено скачущему гунну водопад самых страшных проклятий на языках всех народов от Балтийского до Эгейского моря.
Но гунн уходил, унося в объятиях свое богатство, прижимая к сердцу бесчувственную Любиницу.
Топот коней его спутников, спешивших следом, тревожил его, он обнимал
Ночью Тунюш уложил бесчувственную Любиницу на роскошные ковры в своем шатре и, отчаявшись привести королеву в чувство, призвал на помощь ведунов и ворожей.
Однако радость его, когда девушка открыла глаза и попросила воды, была недолгой. Баламбак сообщил, что уже несколько дней его ожидают посланцы из Константинополя. Управда приказывал немедля прибыть к нему.
То были преследователи Истока, по распоряжению императора разыскавшие в степи лагерь Тунюша.
Занялось утро. Любиница спала с улыбкой на губах. Тунюш пригрозил смертью Баламбаку, если он чем-либо огорчит королеву Любиницу, и, проклиная тот день и час, когда он впервые предстал перед Управдой, вместе с ромеями отправился на юг.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
У восточных ворот крепости Топер стояла высокая двуколка, покрытая холщовыми попонами. Возница успокаивал горячих лошадей, тревожно бивших копытами по земле, изрезанной колеями колес. В башне над воротами, опершись на каменный барьер, стоял солдат.
— Ну и жарища. Зачем префекту понадобилось выезжать так поздно? — спросил он возницу.
— Кони даже в тени потом покрываются! Пусть боги оценят мудрость больших господ, мне она недоступна.
Вдруг солдат встрепенулся. Сверкнул шлем, молнией блеснуло копье. Издали донесся конский топот.
— Подходит? — спросил возница одними губами. Громче он говорить не осмеливался.
Солдат махнул рукой, ничего не ответив. Семеро всадников мчались к воротам.
Префект Рустик соскочил с коня у повозки, его свита остановила коней поодаль. Возница откинул попону, привязал коня префекта сзади и стал покорно ждать, пока Рустик усядется.
Вдруг с юга, со стороны пристани, донесся торжественный трубный сигнал. Часовой, не успев даже взглянуть на море, быстро поднес к губам изогнутый рог и повторил торжественный сигнал.
Префект, поставивший было ногу в повозку, опустил ее, отвязал коня и опять вскочил в седло.
— Сколько кораблей? — крикнул он часовому на башне.
— Один быстрый парусник!
— Близко?
— Убирает паруса.
Префект обрадовался тому, что накануне так поздно пьянствовал. Ведь иначе он бы уже уехал, и императорский корабль не застал бы его.
Он повернул коня снова в город, у казармы бросил несколько коротких и резких приказаний герулам и аланам, которые, радуясь тому, что он на какое-то время покинет Топер, чесали языки в тени, — и поспешно, в сопровождении своих всадников, поскакал к пристани.
Горожане толпами стекались через южные ворота к пристани: звук трубы возвещал о прибытии военного корабля. Солдаты спешили в казарму. Рустик мгновенно
Когда челн закачался на волнах и понесся к берегу, Рустик встревожился еще больше. Люди глядели на его торжественное лицо в предвкушении новости, о которой можно будет говорить долгие недели.
Префект ничем не проявлял охватившей его тревоги. В голову Рустику даже пришла мысль о том, что ему, возможно, вручат собственноручно подписанное императором письмо, лишающее его префектуры в Топере и призывающее в Константинополь, где он, правда, будет жить в почете, но при этом влачить жалкое существование на одно только жалованье.
Лодка приближалась к пристани, префект приготовился выпрыгнуть из седла, чтоб с трепетом и повиновением принять высокого вестника. Взгляд его искал знаки различия, хотя бы золотого орла на груди. Но постепенно ноги префекта снова утвердились в посеребренном стремени, и он выпрямился в седле: между гребцами — азиатами и африканцами — он разглядел лишь позолоченный жезл молодого центуриона.
Изящным жестом придворного вельможи центурион перекинул край алого плаща через левое плечо, положил руку на рукоятку своего меча из слоновой кости и слегка поклонился префекту. Рустика рассердило столь дерзкое поведение мальчишки, и он не смог скрыть гримасы гнева.
Но молодой офицер, выучившийся при дворе читать на лице мысли, ничуть не испугался гнева префекта.
«Словно загорелый варвар», — подумал он про себя и произнес:
— Флавий Павлин, центурион палатинцев, сын консула Флавия Василия, прибыл по повелению всемогущего императора, властелина моря и земли, который тебе приказывает…
При этих словах префект оказался на земле и коленопреклоненно выслушал приказ императора. А молодой щеголь подмигнул левым глазом, как бывало при дворе, когда удавалось осадить кого-то или безвинно оговорить.
— …который тебе приказывает сообщить, не заходил ли сюда парусник Эпафродита, великого негодяя и хулителя его светлейшего величества? Мы следовали за ним по пятам, но он исчез. Или нас обманывали торговые корабли, уведомлявшие о нем?
— Сообщи, центурион, — Рустик не стал добавлять высокого титула, ибо его оскорбляла надменность юного щеголя, — сообщи, центурион, что нижайший раб, префект Топера, начальник тридцать третьего фракийского легиона, склоняет в пыли колена и говорит следующее: хулитель светлейшего величества прибыл в наш порт, отпустил рабов и потонул вместе со своим кораблем. Я видел это собственными глазами.