Слезы Рублевки
Шрифт:
— Я боюсь… — мне показалось, что он поперхнулся, или это на самом деле было? Впрочем, я тоже готов был поперхнуться. «Железный» Серебряков боится!
— Я боюсь, — повторил он настойчивее, словно распробовав это слово на вкус, — что не сумею найти нужные слова… чтобы вернуть ее. Я просто даже не знаю, что ей сказать. А каяться не хочу. Стыдно.
— Каяться?
— Да! За все прочее… В общем, тоже. К тому же — уже раскаялся. Наталью… ну, эту. Выгнал. К тому же, как выяснилось, она оказалась засланным казачком. Креатурой Владимирского.
Ох
— Но не это главное, — между тем с трудом продолжал Серебряков. — Я понял одну вещь. Врать не буду, прежней ослепительной страсти у меня к Насте нет. Но, знаете, Антон, зато появилось твердое и четкое осознание настоящей тяги к ней. Именно как к жене. Не потому, что у меня сейчас тяжелый период… и в делах неудачно… а она в телевидении такая блестящая. И фирму открыла. Это неважно. Меня много раз валили с ног, но я всегда поднимался. В другом дело. — Он помолчал. Потом тихо произнес: — Но без нее мне, оказывается, пусто…
Я проводил Виктора обещанием стать его посредником в прямых переговорах с Анастасией о восстановлении отношений. Договорились встретиться завтра в тихом ресторане на Никитской, чтобы обговорить все детали и согласовать примерно, что нужно будет ему сказать своей жене.
Затем я позвонил Насте и сказал, что курс терапии, на который у нас с нею был подписан контракт, практически закончен. Остался лишь один сеанс, и я хочу пригласить провести его в ресторане, отмечая окончание процесса излечения и ее выздоровление.
Сначала она испугалась — словно ей было страшно отпустить руку, помогавшую идти. Но затем дала себя убедить, что отныне она в состоянии шагать дальше сама.
Ее вопрос: «А как же теперь с Витей?..» — я лихо пресек непарируемым утверждением, что она теперь более чем готова с ним разговаривать на равных. А прощать его или не прощать — тут психотерапевт на свою совесть ни того, ни другого варианта принять не может.
Больше времени занял процесс объяснения ей, как найти тот маленький ресторанчик на Никитской, где я уже заказал столик номер восемь.
А потом я до конца вечера рисовал на экране подобие открытки с надписью всего лишь в несколько слов, которую завтра должен был вручить официант посетителям за восьмым столиком. Всего-то должно было стоять на ней:
«А сейчас скажите друг другу: «Теперь
Долго провозился. Ну, плохо я владею «фотошопом»!
Борис Семенович брезгливо рассматривал своего сына. В эти утренние часы тот был похож на человека, за спиной которого — тяжелая работа. Низко нагнувшись, странно накренившись, как будто он противостоял штормовому ветру, Леня плелся через двор, стараясь не встречаться глазами с отцом. Он выглядел совершенно опустошенным и, несмотря на свою «униформу» крутого рокера, очень старым.
— Ну? — осведомился отец. — И где же мы были?
— Это было стрессово, — сказал сын после длительной паузы каким-то падающим голосом. Одновременно он попытался гордо распрямить сжатые в кулак пальцы левой руки.
Не получается. Вытянутая рука дрожит.
— Сволочь! Да ты посмотри на себя! — окончательно вскипел Борис Семенович. — Опять нажирался всю ночь? Где, с кем?
Сын попробовал придать своему облику более человеческий характер. Он тяжело поднял голову и мутно посмотрел отцу прямо в глаза.
— Сволочь… у тебя в доме живет. Понял?
И аккуратно, стараясь не задеть, шаркающей походкой обошел его и направился ко входу в особняк.
Владимирский с трудом удержался от того, чтобы не ударить этого урода. Аж зубы скрипнули. Да что толку? Сынуля сейчас в состоянии полной невменяемости. Что бей, что кол на голове теши… Пусть выспится. Придет в себя. И надо срочно решать вопрос с клиникой. Пока не поздно. Где-нибудь в Швейцарии, чтобы режим немецкий, построже. Чтобы ни капли. «А то как бы дело не дошло до чего похуже спиртного, — боязливо подумал он. — Пока что сын не наркоман, слава богу, это Владимирский проверил. Но… Ладно, марихуаной они, похоже, все балуются. Все Голландию в пример приводят. Но ежели это что посильнее, да на фоне алкоголя…»
Оскорбление в адрес Ларисы он пропустил мимо ушей. Сын органически не переваривает его новую жену. Ладно бы, любил свою мать! Нет, ту тоже не любит. Но на Ларису просто крысится постоянно. Настолько, что даже обедать вместе не могут. Уж сколько он ни предпринимал попыток организовать что-то вроде традиции тихих семейных обедов по воскресеньям! Была у него идейка устроить впоследствии нечто вроде дворянского салона. Как там? — «по четвергам они давали обеды, на которые собирались лучшие люди общества». Вот и тут так можно было бы.
Молодая красивая хозяйка. В углу кто-то тихонько играет на рояле. За столом политики, писатели, артисты. Слава богу, немало их тут, вдоль Рублево-Успенского! Журналистов изредка приглашать, лучше западных, художников каких… Чтобы дом стал знаменит, как некий центр нового аристократизма.
Тем более что живет здесь, в общем, и так верхний средний класс, умом да талантами вырвавшийся за эти годы реформ наверх. И не хватает ему только центра. Чтобы не выскочками-нуворишами себя чувствовать, случайно оказавшимися в элите, а настоящей элитой, с соответствующим досугом.