Сны Флобера
Шрифт:
Адзари радостно подхватил тему, чем сильно смутил Ореста, пожалевшего, что затеял неприличный разговор. Орест даже немного оскорбился за японских женщин. И хотя Исида строго — настрого запретила ему заглядываться на уличных красавиц, он всё время старался высмотреть хоть одну из них в токийской толпе. Если на глаза попадалась красивая девушка, он искренне восхищался. Однажды преследовал девушку, пропустил свою станцию, просто сидел в поезде на линии Мару — но — ути и поглядывал исподтишка на неё, пока она не вышла. Орест тоже выскочил вслед, но — увы! Японские девушки на улице не знакомятся — при одном слове «познакомимся» девушка дала дёру…
Адзари не
— Даже щербинка не портит твою улыбку.
Адзари оглядел его лицо нескромным взглядом, как показалось Оресту.
— Тост за красоту!
— Кампай!
Молодые люди чокнулись. Разговор перешёл в литературное русло. Адзари был свободным художником, иногда по вечерам выходил в парк, брал мольберт и рисовал прохожих. Его роман оказался обыкновенными комиксами из жизни мопса по кличке Пинчон. Он тут же вынул из внутреннего кармана ручку и стал рисовать своего персонажа на салфетке. В нём узнавались черты Ореста. Высокая дама в кимоно держала на поводке собаку, которая рвалась за чьим-то хвостом из-за угла здания. Дама изо всех сил удерживала мопса. На здании появилась вывеска — «Дом свиданий». На следующей салфетке дама с мопсом, похожим на Ореста, вошла в этот дом. Навстречу им выбежал черный пёс. Он прижал даму к стене, стал тщательно обнюхивать её, а затем начал рвать на ней кимоно: вот уже обнажились бедра, плечи, грудь…
— Прогони пса, а то жалко девушку! — насмешливо попросил Орест, включившись в игру.
Тотчас по салфетке заковылял на толстых лапах французский бульдог с помятой, морщинистой физиономией и приплюснутым носом. Он уткнулся под хвост Пинчона, стал обнюхивать, вместо того, чтобы спасать даму. Вот они снюхались и вдвоем кинулись на черного пса, — прогнали его прочь из дома свиданий. Женщина досталась им обоим. На следующем рисунке они уже лобызались и прыгали друг на друга.
Из-за ворота рубашки Ореста выскользнул медальон. Адзари протянул руку, положил его в ладонь, разглядывая пиктограммы. Птица, глаз, буйвол, ладья, богомол, рыба. Адзари изобразил пиктограммы в виде китайских иероглифов:
— За братьев наших меньших!
Опустошив бутылки, Адзари и Орест решили сходить в бар караокэ. Исида, бывало, устраивала вечер для двоих на пятом этаже. Она ставила лазерный диск с японскими довоенными песнями, и они напевали их вдвоём. Больше всего Оресту нравилась песня о северной заснеженной заставе. Это совместное пение сближало их сердца, как ничто другое. Держа микрофон (он левой рукой, она правой), они заливались слезами умиления. Исида грустила о своей молодости, о неразделённой любви; Орест — о своих родных местах, фурусато…
В джаз — баре «Питер Кэт» они заказали виски со льдом и песню Summertime. Орест шутил и веселился, пошёл в разнос.
— Виски и вискас, а ему педигрипал! — заказал Орест, показывая пальцем на своего спутника. — Он любит закусывать виски педигрипалом.
Официантка сначала не поняла, что хочет от неё клиент. Чем больше она переспрашивала, тем ярче становилась её улыбка. Орест, изрядно опьяневший, подхватил юную официантку и пустился в пляс, вошёл в азарт, поднял её на руки, посадил себе на плечи, затем на бёдра, жонглировал девушкой как хотел. Звучала ламбада.
Когда он стал исполнять песню Summertime в третий раз, с ним произошло что-то невероятное. Его сознание вдруг вышло из общего процесса веселья, как будто бы удалилось прочь в монашеских одеждах.
Адзари приспичило пописать. Он остановился у клумбы, стал долго копаться в гульфике.
— Я не могу найти его, он убежал! — жалобно воскликнул Адзари.
— Счас помогу! — сказал Орест. — Где там твой беглец, ну-ка…
В конце концов, беглец был найден, и Адзари стал мочиться прямо на цветущие белые, розовые и красные азалии.
— Ты забрызгал мне ботинки! — возопил Орест.
Виновник достал из кармана носовой платок, склонился над ботинками собутыльника и принялся тщательно вытирать.
— Заметь, я вытираю платочком от Кэндзо, чуешь, какой аромат! С тебя сто йен причитается, товарищ!
Орест вынул первую попавшуюся монету и опустил ему в ладонь. На их пути повстречался уличный хиромант. Они сидел у стены, склонив лицо над свечой под красным колпаком.
— Вот — вот, я сейчас узнаю!
Оресту взбрело на ум узнать свою судьбу. Хиромант взглянул на его ладонь и наотрез отказался пророчествовать.
— Ну, раз ты не хочешь говорить о моей судьбе, то и не надо! Прощай, обманщик! Ты не хиромант, а херомант! — по — русски каламбурил хмельной Орест. — Aridaveri michinosa!
Адзари поймал такси. Он увозил Ореста к себе домой. Огни, огни, огни… Синие, красные, зелёные… Реклама. Реклама. Реклама. Такси (варианты: карета, рикша, паланкин) въехало на пустынную Седьмую линию, сквозь открытое окно повеяло ароматом померанцев. Был на исходе час Собаки. Адзари велел остановиться. Придерживая парчовые одежды (почему-то оказавшиеся тяжёлыми), они неторопливо вышли из кареты. Чистый, без гари воздух пропитался ароматом цветущих померанцев. Полная луна, как надраенное до синего сияния медное бохайское зеркало с двумя плывущими в разных направлениях рыбами на обратной стороне, высветила купы деревьев в саду, окружённом повалившейся оградой с покосившимися воротами. Терпкий и горьковатый запах померанцев как бы подсказывал, что в этом старом доме живёт дама, которую уже давно никто не навещал, а печаль её пропитана этим ароматом…
Сердце юноши нечаянно опомнилось, и он спросил себя: «Почему мои пути не заводили меня раньше на эту линию?» Он вошёл в глубь сада по заросшей полынью дорожке. Десять мальчиков — телохранителей, присланных государем, десять миловидных отроков одинакового роста и сложения, с волосами, закрученными жгутами у висков и изящно перевязанными лиловыми шнурками, двинулись за ним. Обернувшись на шорох одежд и звуки шагов, Орест остановил телохранителей взглядом, позвал своего товарища по забавам Адзари, чтобы тот сообщил о визите. Их никто не встретил, и они вошли в дом.