Собрание сочиннений Яна Ларри. Том первый
Шрифт:
— Какой ты есть человек? — говорит она, вытягивая губы.
— А такой! — мрачно отвечает Евдоха. — И с руками, и с ногами, и с телячьей головой.
Дворничиха тяжело вздыхает.
— А ты не дыши, Митревна! Дышать это даже бесполезно. Дала бы лучше двугривенный! А? Нет, право слово, — оживляется Евдоха, — двугривенный что? Глупость, конечно! А человеку — облегчение.
— Пустой ты человек, Евдоха! — скорбно качает головой дворничиха. — Думков, как говорят немцы!
— Немцы не пример, — солидно
— А у тебя? Дух винный?
— У меня-то? У меня, Митревна, православная душа под жилеткой!
— Пьяница ты, Евдоха!
Подходят скучающие люди. Евдоху обступают со всех сторон. Он подмигивает и, как бы призывая всех в свидетели, говорит значительно:
— Если насчет выпивки, так тут понимать надо.
— И понимать нечего! — усмехается дворничиха.
— Нет, дозвольте… Я пью! Не отрицаю. Однако кто может мне пальцем ткнуть: вот-де, идет Евдоха пьяница! Никто мне не ткнет. Пьяница, это который у монопольки валяется.
— Справедливо говорит! — поддерживает Евдоху взлохмаченный жестянщик Николай. — Пьяница проспится, а дурак это уж извините. С давних времен замечено. — И добавляет строго: — Мастеровому человеку никак невозможно без выпивки.
— Во! — обрадованно подхватывает Евдоха. — В точку! Да ежели нашему брату не пить, так и свет в овчинку покажется. Да мне жизнь она не в жизнь, ежели шкалика не пропущу… Грудью я маюсь. Неделю не попью — задышка вяжется. Вот и не пей тут!
Дворничиха подбирает скатившийся с колен клубок шерсти. Лицо становится красным. Она смотрит на всех и певуче говорит:
— Необразованность мучает тебя, Евдоха! Жила я вот у немцев, так насмотрелась этой образованной жизни. По-нашему взять хотя бы фрукт какой-нибудь. У нас называется яблоко, а по-ихнему «апфиль». По-нашему лошадь, по-ихнему — ферт. Ты вот скажешь: «дайте мне водки», а у немца — «гибин зи шнайпс».
— Чудеса! — подхалимничает Евдоха.
— По-нашему — ребенок, у них — кнабе. Стакан — гляс, а вода — ватер.
— Как же в таком разе сортир по-ихнему? — спрашивает жестянщик под общий хохот.
Дворничиха сердито хмурится:
— Таких кабловских слов на немецком языке нет. Спать по-ихнему — шлафен, хлеб — бутер, есть — есен.
— Вроде бы и с нашим схоже!
— Окно — фенстер, садиться — зицен.
— А ежели с барышней немецкой насчет того-этого: дескать, нельзя ли с вами любовь вертеть?
— По-немецкому это будет: их либе дих, метхен.
— У, дьявол! — качает головой Евдоха. — Непременно за немкой приударю. У нас, пока бабу обходишь, — все что знаешь ей выложишь, а тут просто как: их лыби, мадамочка — и вся тут! Ну и народ!
— Печь — офен, пить — тринкен!
— Боже ж мой, — умиляется
Дворничиха опускает скромно глаза.
— А интересно, как по-ихнему: «я тебе дам в морду»?
— Нейн, — качает головой дворничиха, — у немцев этого в заведении нет. У них только вежливые слова, ну и для обихода, конечно! Объясниться там, поджарить что или вообще…
— Механика! — вздыхает Евдоха. — Непонятный такой народ, а тоже, ить, жить хочет. Каких только людей нет на свете?!
— Стол называется тиш, — певуче говорит дворничиха, — а спальня — шляфкамер. Муха, например, флиге. Огонь, если сказать, потух — дас феер варт штиль, а жаркое — братен.
— Постой, — перебивает Евдоха, — как же это ты говоришь: дайте мне?
— Гибинзи!
Евдоха подмигивает слушателям и, выставив ногу вперед, говорит:
— И ну-ка, поймешь ты меня?
Вывертывает кренделем руку и, топнув ногой, скалит зубы:
— Гибин зи двугривенный, Митревна! — изгибается Евдоха и смотрит на дворничиху веселыми глазами.
— А вот и не так! — смеется дворничиха. — Нужно сказать: гибин зи званзиг копейкен, фрау.
— Не с нашим это языком! — кашляет Евдоха. — Такое слово у нас в зубах вязнет!
Солнечным утром, когда из темных, холодных подвалов выползают оборванные, грязные ребята и заполняют двор веселым гамом, ученая дворничиха выносит венский стул и, стряхнув с сиденья пыль, ставит его под окнами дворницкой. Потом, положив корзину с вязаньем у ног и расправив юбки, она широко расставляет локти; сверкающие иглы приходят в ленивое движенье.
На шум и крик, оглядываясь по сторонам, выходит Вовочка «из верхней квартиры». Он одет в матроску с белым отложным воротничком, с золотыми якорями из отворотах. Лицо Вовочки заспанное, глаза ленивые, нижняя губа шевелится, словно красная улитка.
Я подхожу к нему и спрашиваю:
— Сахар-то ел сегодня?
— Что? — спрашивает Вовочка.
— Сахару много съел?
— Н-нет! Я его не ем!
— Ври больше!
— Я не вру. Врать нехорошо! — пищит Вовочка.
— Та-ак! — говорю я. — А у вас много сахару?
— Много!..
— Ты бы принес мне! А? Чего тебе стоит? Запусти руку и — айда сюда.
— А зачем?
— Фокус я тебе покажу! Булку еще захвати с собой!
Дворничиха прислушивается.
— Ты, казнь Египетская, чего там крутишь? — спрашивает она.
— Ничего я не кручу!
И потихоньку шепчу Вовочке:
— Ты поскорей только, а то мне некогда!
Вовочка уходит и возвращается, держа в растопыренных руках французскую булку и сахар.
— На!
— Сичас будет фокус-покус. Никакого мошенства. Одна ловкость рук.