Срывайте маски!: Идентичность и самозванство в России
Шрифт:
Такое слияние ясно показывает, что советская литература о плутах тоже имела подрывной аспект, тенденцию переворачивать с ног на голову общепризнанные иерархии и ценности и высмеивать официальные дискурсы, характерную для данного жанра. Но это еще не все: советские мошенники, виртуозы самосотворения, занимали свое место в великом революционном и сталинском проекте перековки человека и общества. Конечно, в строгом смысле слова Бендера вряд ли можно назвать Новым Советским Человеком — но кто был таковым в обществе Старых Досоветских Людей, старавшихся пересотворить себя? Находя скучным строить социализм{650}, Бендер и его собратья-мошенники демонстрировали примеры строительства своего «Я». И это заставляет нас внимательнее присмотреться к самой метафоре строительства, ключевой для довоенного сталинизма. Не являлось ли притворство, специальность мошенников, ее оборотной стороной?
ГЛАВА 14.
ЖУЛИК-ЕВРЕЙ [254]
В очерках о мошенниках, которыми изобиловали советские газеты 1930-х гг., вопрос об их национальной принадлежности не поднимался. Иногда тот или иной мошенник носил русскую или украинскую фамилию, иногда — еврейскую или грузинскую, но репортеры редко заостряли внимание на их
254
Эта глава представляет собой дополненный вариант последних разделов статьи: The World of Ostap Bender: Soviet Confidence Men in the Stalin Period // Slavic Review. 2002. Vol.61. No. 3. P. 546-557.
255
Если в газетных очерках о мошенниках 1930-х гг. и назывались фамилии (что случалось нечасто), они редко бывали еврейскими (исключение представляет Халфин: см. выше, с. 312-313). То же самое относится к рассказам в «Записках следователя» Шейнина (М., 1965), многие из которых впервые публиковались в газетах. Вполне возможно, что в 1920-1930-е гг. журналисты избегали приводить в своих статьях о мошенниках явно еврейские фамилии, дабы не способствовать закреплению антисемитских стереотипов.
256
Относительно «турецких корней» Бендера М. Одесский и Д. Фельдман пи-шут в комментариях к роману «Двенадцать стульев» (Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев. Первый полный вариант. М., 1997. С. 467): «Ссылка на турецкое подданство отца не воспринималась современниками в качестве указания на этническую принадлежность героя. Скорее, тут видели намек на то, что отец Бендера жил в южнорусском портовом городе, вероятнее всего — Одессе, где многие коммерсанты, обычно евреи, принимали турецкое подданство, дабы дети их могли обойти ряд дискриминационных законоположений, связанных с конфессиональной принадлежностью, и заодно получить основания для освобождения от воинской повинности». Оба автора романов о Бендере родились в Одессе — городе, известном как центр и еврейской культуры, и еврейской преступности, правда, евреем был только Ильф (Курдюмов А. А. В краю непуганых идиотов: Книга об Ильфе и Петрове. Париж, 1983. С. 59). Рэчел Рубин пишет, что Бендер, «по- видимому, еврей», указывая, что «некоторые критики прямо называют Бендера евреем или полуевреем, а некоторые обходят этот вопрос»: Rubin R. Jewish Gangsters of Modern Literature. Urbana; Chicago, 2000. P. 47, 154 (n. 78).
Исследование вопроса о национальности Остапа Бендера могло бы остаться не более чем интересным примечанием к рассказу о мошенниках в сталинскую эпоху, если бы не тот факт, что после войны, в обстановке роста официального и народного антисемитизма, вылившегося в «дело врачей», тема еврейства не зазвучала под сурдинку в официальных сообщениях о мошенниках, в частности во время кампании против «ротозеев» в советском аппарате, которая была развернута одновременно с «делом врачей» в начале 1953 г. Притворство — основной прием мошенников, подразумевал новый дискурс, характерно и для евреев; евреи умнее русских, и именно русские обычно становятся жертвами двуличности мошенника/еврея. В этой главе я постараюсь нащупать точку соприкосновения сюжета о советском мошеннике с антисемитизмом в послевоенные годы.
Самозванство и мошенничество в послевоенный период
Учитывая, какой хаос произвела война, расцвет всевозможного жульничества, мошенничества и самозванства после ее окончания был практически неизбежен. За годы войны пропало или погибло множество личных документов, в том числе целые собрания городских записей о рождениях, смертях и браках. В архивах прокуратуры и милиции содержится немало донесений о поддельных паспортах и прописках или о настоящих документах, полученных в соответствующих инстанциях за взятку{652}. Привычные с довоенного периода формы жульничества и самозванства в первые послевоенные годы получили широчайшее распространение, однако произошло некоторое явное смещение акцентов, появились новые темы. Чаще, чем до войны, стали подделываться дипломы об образовании, махинации на стыке официальной и неофициальной экономик также переживали очевидный подъем. Самозванцы освоили новый жанр, прикидываясь героями и инвалидами войны.
Популярность афер с использованием фальшивых дипломов в послевоенный период, несомненно, связана с тем, что квалификация любого рода резко повысилась в цене и возрос престиж университетского образования [257] . Мошенники регулярно выдавали себя за инженеров {653} , врачей {654} и других специалистов {655} . Разумеется, подобное явление существовало и до войны, о чем свидетельствует дело Громова, — но тогда в промышленности трудилось столько инженеров-«практиков», что прикинуться инженером, как поступал Громов, было достаточно легко, не беспокоясь о приобретении фальшивого диплома [258] . После войны поддельный документ начинает играть главную роль, поскольку работодатели, по всей видимости, стали настойчивее требовать официальных дипломов.
257
В этой связи интересно отметить, что в 1945 г. было написано постановление об учреждении специального значка, который выпускники университетов могли носить на груди, как военную медаль, см.: ГА РФ. Ф. 7523. Оп. 65. Д. 381. Л. 3-4. Политбюро, по-видимому, приняло это постановление 29 августа 1945 г., см.: Политбюро
258
Фактически диплом — почти единственный документ, который Громов, видимо, не дал себе труда подделать. См.: Alexopoulos G. Portrait of a Con Artist as a Soviet Man // Slavic Review. 1998. Vol. 57. No. 4. P. 778.
Подача просьб и ходатайств, лично или в письменной форме, была прочно укоренившейся социальной практикой и до, и после войны [259] . Случайно или нет, но в послевоенные годы мы находим больше сообщений о мошенничестве, связанном с личным ходатайством — когда проситель сам приходит изложить свое дело в государственное учреждение или посылает кого-то вместо себя. Депутаты Верховного Совета регулярно получали просьбы от граждан, и им вменялось в обязанность решать проблемы своих избирателей вместе с соответствующими ведомствами. В 1947 г. предприимчивый жулик З. Д. Лаврентьев увидел возможность извлечь выгоду из этого обычая. Представляясь депутатом Верховного Совета РСФСР, Лаврентьев давал понять, что может — за определенную плату — помочь гражданам подать жалобу и добиться удовлетворения их претензий в советских инстанциях. Его арестовали, когда он в сопровождении своих клиентов явился в приемную заместителя прокурора г. Москвы и потребовал пересмотреть уголовные дела против них, размахивая депутатским значком (не в силах, однако, каким-либо иным образом подтвердить свои полномочия) {656} .
259
О письменных просьбах и ходатайствах см. гл. 9.
Блат, неформальная система взаимных одолжений, благодаря которой граждане получали дефицитные товары и услуги, — еще одна довоенная практика, продолжавшая процветать и после войны {657} : журнал «Крокодил» ядовито превозносил в сатирических стихах «незаменимого» «блатмейстера» Антона Фомича, который «поднимет трубку, позвонит — / Любая база / Без отказа / Ему на помощь поспешит». «Вот, говорят, он плут отменный, — замечал один почтенный гражданин другому. — Да, это так. Он плут… но ценный!» {658} Если антоны фомичи в реальной жизни и были махинаторами, то они, по крайней мере, действительно доставляли людям товары, в отличие от жуликов, выступавших в подобной роли. В Новосибирске в 1953 г. было, например, совершено мошенничество, которое основывалось не только на присвоении официального статуса, но и на убежденности жертв, что должностные лица могут по собственному произволу распоряжаться товарами, находящимися в их ведении, и что дефицитные товары чаще всего можно достать только через торговые точки, закрытые для широкой публики. Элегантно одетый человек, представлявшийся работником новосибирского управления розничной торговли, ходил по квартирам местной элиты, предлагая заказать свежие фрукты. Он собрал не одну тысячу рублей с доверчивых академиков, деятелей культуры, высокопоставленных хозяйственников и управленцев {659} . [260]
260
Подобно многим мошенникам, этот Захаркин был перелетной птицей. Ранее он успешно провернул такие же аферы в Казани и Томске.
Обманщики, рассказывавшие лживые байки о своей военной службе и ранениях, встречались повсюду — по той простой причине, что статус ветерана войны (особенно имеющего награды) или инвалида войны обеспечивал особые привилегии в получении товаров и работы, а также социальный престиж. Типичный пример — дело Александра Ивановича Рыбальченко, который в 1945 г., в возрасте 22 лет, раздобыл фальшивые документы и военную форму и начал притворяться фронтовиком-орденоносцем, удостоенным звания «Героя Советского Союза». Он жил тем, что разъезжал по Иркутской области, выступая с рассказами о своих боевых подвигах по приглашениям местных партийных комитетов, вдохновленных восторженными заметками в областной прессе. Ему как «герою» оказывали материальную помощь продуктами и другими товарами, дарили подарки восхищенные женщины{660}.
Несмотря на повсеместный расцвет мошенничества, литературный «великий комбинатор» Остап Бендер переживал не лучшие времена. Первые признаки грядущих неприятностей появились в 1946 г., когда издательству «Советский писатель» посоветовали «тщательно пересмотреть» произведения (в том числе Ильфа и Петрова), планируемые к переизданию в серии «Избранные произведения советской литературы»{661}. Год спустя отдел пропаганды и агитации ЦК рекомендовал тому же издательству убрать романы Ильфа и Петрова из серии (хотя оно, судя по всему, рекомендации не последовало){662}. Затем в конце 1948 г. «Советский писатель» подвергся суровому осуждению за новое издание двух романов об Остапе Бендере тиражом в 75 000 экземпляров. В итоге романы Ильфа и Петрова было запрещено переиздавать, и запрет оставался в силе до 1956 года{663}.
Опала Остапа Бендера, несомненно, отражала более общие социально-политические тенденции, в том числе повышенную чувствительность в вопросе о советском (русском) достоинстве, а также, возможно, растущий антисемитизм [261] , однако ближайшие ее истоки, по-видимому, кроются в ситуации, сложившейся в литературе. Она последовала за скандалом вокруг рассказа М. М. Зощенко «Приключения обезьяны», осужденного за непочтительное отношение к советскому народу и советскому образу жизни. ЦК объявил в 1946 г., что Зощенко «клеветнически представляет советских людей примитивными, малокультурными, глупыми, с обывательскими вкусами и нравами» [262] . Два года спустя он обнаружил те же недостатки в романах Ильфа и Петрова: «Остап Бендер… по-своему смел, изворотлив, остроумен, находчив; в то же время все люди, встречающиеся на его пути… показаны как примитивные и смешные обыватели» {664} .
261
Союз писателей осудил Ильфа и Петрова в том же месяце (ноябрь 1948 г.), когда был закрыт Еврейский антифашистский комитет (см. ниже, с. 330).
262
«Приключения обезьяны» были осуждены в постановлении Оргбюро ЦК «О журналах “Звезда” и “Ленинград”» (14 августа 1946 г.) как «пошлый пасквиль на советский быт и на советских людей». См.: «Литературный фронт». История политической цензуры 1932-1946 гг.: Сб. документов / сост. Д. Л. Бабиченко. М., 1994. С. 221.