Тайная жизнь пчел
Шрифт:
Страшно представить, что бы со мной стало, если бы я в тот день не увидела картинку Черной Мадонны в Универсальном магазине и ресторане Фрогмора Стю. Возможно, я спала бы сейчас возле речек по всей Южной Каролине. Пила воду из луж вместе с коровами. Писала за сиреневыми кустами, мечтая о туалетной бумаге как о величайшем счастье.
— Надеюсь, вы поймете меня правильно, — сказала я. — Но, до того, как увидела картинку, я никогда не думала, что Дева Мария может быть цветной.
— Темноликая Мария не так уж необычна, как ты думаешь, — сказала Августа. — Их сотни в Европе, в таких странах,
— Откуда вы обо всем этом узнали? — спросила я.
Она сложила руки на коленях и улыбнулась — мой вопрос всколыхнул в ней светлые, давно забытые воспоминания.
— Думаю, все началось с молитвенных открыток моей мамы. Она их собирала, как в те времена делали многие хорошие католики, — знаешь, такие открытки с изображениями святых. Она менялась ими, как мальчики меняются бейсбольными открытками. — Августа от души рассмеялась. — Готова поспорить, что у нее было не меньше дюжины открыток с Черной Мадонной. Я обожала играть с ее открытками, особенно с Черными Мадоннами. Потом, когда я пошла в школу, то прочла о них все, что смогла найти. Вот так я и узнала о Черной Мадонне Богемских Брежничар.
Я попыталась произнести слово «Брежничар», но выходило как-то не так.
— Ладно, хоть я и не могу правильно сказать ее имя, но я просто люблюэту картинку. — Я смочила этикетку и наблюдала, как Августа прилаживает ее к банке, а затем приклеивает под ней другую этикетку, как делала это уже десятки тысяч раз.
— А что ты еще любишь, Лили?
Никто и никогда не спрашивал меня об этом. Что я люблю? Мне хотелось сказать ей, что я люблю фотографию моей мамы — как она там стоит, облокотившись на машину, а ее волосы выглядят в точности как мои, и еще ее перчатки и ее картинку Черной Марии с непроизносимым именем. Но мне пришлось спрятать все это подальше.
Я сказала:
— Ну, я люблю Розалин, и я люблю писать рассказы и стихи — о чем угодно, мне все равно. — Тут мне пришлось задуматься.
Я сказала:
— Может, это и глупо, но после школы я люблю пить кока-колу с насыпанным в бутылку соленым арахисом. А выпив, я люблю перевернуть бутылку, чтобы узнать, откуда она. — Однажды мне попалась бутылка из Массачусетса, и я сохранила ее, как пример того, как далеко может завести тебя жизнь.
И я люблю голубой цвет — настоящий ярко-голубой цвет, как у шляпы, которую Мая надевала на собрание Дочерей Марии. А с тех пор, как я здесь, я стала любить пчел и мед. — Я хотела добавить: и вас,я люблю вас,но мне было неловко.
— Ты знаешь, что в одном из эскимосских языков есть тридцать два обозначения понятия «любить»? — сказала Августа. — А у нас только одно это слово. Наши возможности столь ограниченны — тебе приходится применять одно и то же слово для любви к Розалин и для любви к кока-коле с арахисом. Правда ведь, жаль, что у нас нет других способов это сказать?
Я кивнула, поражаясь, сколь обширны ее знания. Возможно, одной из книг, что она читала вечерами в августе, была книга об эскимосах.
— Думаю, нам рано или поздно придется придумать новые способы сказать
Слышали выражение — «одного поля ягоды»? Именно это я чувствовала в тот момент.
Мы клеили этикетки на банки обыкновенного меда, который я собрала с Заком на землях Клейтона Форреста, и фиолетового меда, который пчелы делали из сока бузины. Цвет кожи Богемской Мадонны красиво оттенялся золотистым цветом меда. Чего не скажешь о фиолетовом меде.
— Но почему вы решили наклеивать Черную Мадонну на свой мед? — спросила я. Мне хотелось это знать с самого первого дня. Обыкновенно люди привычно наклеивают на мед медвежат.
Августа замерла, держа банку в руке и глядя куда-то вдаль, словно бы ища ответ, за который назначена премия.
— Жаль, что ты не видела Дочерей Марии, когда они впервые увидели эту картинку. Знаешь почему? Потому что в этот момент они впервые в жизни поняли, что божественное может иметь темную кожу. Видишь ли, каждому человеку нужен бог, который похож на него самого.
Мне и вправду стало жаль, что меня не было с ними, когда Дочери Марии совершили это великое открытие. Я представила, как они веселились в своих великолепных шляпах — только перья летели.
Порой я ловила себя на том, что трясу ногой так, что она вот-вот сорвется с кости и куда-нибудь отлетит, — «трясоножество», так называла это Розалин, — и сейчас, взглянув вниз, я обнаружила, что моя нога набирает темп. Последнее время это часто случалось по вечерам, когда мы произносили молитвы перед Нашей Леди в Оковах. Словно мои ноги хотели вскочить и пройтись по комнате в танце конга.
— А как скульптура Черной Марии попала к вам? — спросила я.
— Точно не знаю. Знаю только, что в какой-то момент она появилась в нашей семье. Ты помнишь историю о том, как Обадия принес статую в храм и как рабы верили, что это Мария, которая пришла, чтобы остаться среди них?
Я кивнула. Я помнила все, до мельчайших подробностей. Я прокручивала эту историю в своей голове сотни раз с тех пор, как Августа ее рассказала. Обадия на коленях в грязи, возле скульптуры. Скульптура, гордо возвышающаяся в храме. Поднятый кулак Нашей Леди и люди, подходящие по одному, чтобы прикоснуться к ее сердцу, в надежде обрести силу для продолжения жизни.
— Так вот, — сказала Августа, не прекращая наклеивать этикетки, — понимаешь, это ведь на самом деле просто носовая фигура со старого корабля, но людям нужны были спасение и утешение, так что когда они смотрели на нее, то видели Марию, и тогда дух Марии вселился в эту фигуру. На самом деле, Лили, ее дух повсюду. Внутри камней и деревьев, и даже людей, но иногда он сосредоточивается в определенных местах и сияет людям особенно ярко.
Я была просто ошарашена тем, что до сих пор не имела никакого понятия, в каком мире живу. Возможно, учителя в школе тоже об этом не знали, потому как говорили, что все вокруг — это лишь углерод, кислород и минералы — наискучнейшие элементы, какие только можно вообразить. Я попыталась увидеть иной мир, дивный мир, наполненный Мариями, скрывающимися вокруг, мир, полный сердец, к которым люди могли бы прикасаться, если бы умели их узнавать.