Тень без имени
Шрифт:
Женева, Лондон, Вена. Из своего одинокого существования в Ноттинг-Хилле я тысячи раз посещал эти места, указанные на нашей личной карте. В течение последних лет судьба неоднократно возвращала меня в эти пункты, без чего ее недавний поворот не смог бы воскресить горькие воспоминания о художнике. Каждый город, каждое лицо и каждое слово, произнесенное на незнакомом языке, казались мне носителями той портовой холодности, которая заставляет нас чувствовать самих себя изгнанниками. Все это ни тогда, ни теперь, когда я посещал эти города, как если бы я никогда их не видел, не указывало мне даже на малейшие признаки того, что Минотавр, на поиски которого отправился Коссини, уже находится в заключении. Наконец, когда я уже был готов отказаться от своих попыток хоть как-то разобраться во всем этом, случай привел меня в то место, которое полностью ускользало от моего внимания. Свет пролился не в виде чего-то зашифрованного в одном из уголков моей памяти, он вспыхнул после получения мною одной телеграммы. Она была одной из тех надоедливых телеграмм, при помощи которых мои издатели обычно указывают мне на необходимость новой поездки для продвижения
Через пять дней я приземлился в аэропорту Франкфурта с твердым намерением посетить все дома престарелых в городе, чтобы обнаружить следы завещания Блок-Чижевски. Затея казалась настолько абсурдной, что любой другой отказался бы от нее, но я был уверен, что моя интуиция приобретет большую определенность по мере приближения к тому месту, в котором мне было предназначено оказаться с самого начала моей гротескной одиссеи.
Было бы слишком утомительным описывать подробности моего хождения по домам престарелых Франкфурта в поисках информации о том, связан ли какой-нибудь из них с именами барона Блок-Чижевски или генерала Тадеуша Дрейера. Я раздавал деньги и просматривал длинные списки проживающих, не зная точно, какое имя искал. Достаточно лишь заметить, что недели, занятые этими поисками, прошли для меня как бы вне времени, будто моя идея фикс продолжить неудавшиеся попытки художника вела меня на край света, а единственным компасом мое собственное страстное желание почти на грани нервного расстройства. Когда наконец мне удалось отыскать заветное место, я ощутил, как опустилась вниз последняя песчинка в огромных песочных часах, которые вели отсчет моего существования и жизни Коссини с момента смерти барона Блок-Чижевски.
Место, куда привели меня мои поиски, было одним из тех обветшалых и неухоженных домов, где находят свой приют скорее бродяги, чем пожилые люди, учреждением без названия, администрация которого получает из социального бюджета гораздо больше средств, чем тратит на своих постояльцев. Готовый к любым неожиданностям в том, что было связано с историей барона, я тем не менее испытал удивление, узнав о том, что он не только передал этому заведению в собственность свои женевские владения, но и на протяжении многих лет оставался самым почитаемым и щедрым благотворителем этого дома престарелых. Управляющий приютом был почти так же стар, как и большинство обитателей учреждения. Хотя он с самого начала утверждал, что у него проблемы с памятью, нескольких марок оказалось достаточно, чтобы она восстановилась. Проследив до этого места пути использования наследства барона, растрачивая свою жизнь с пылом, которого я и сам не предвидел, я в определенной степени имел право на то, чтобы каким-либо способом выяснить суть дела. Благодаря интуитивным исследованиям Коссини зубчатые механизмы жизни и смерти моего бывшего соперника по шахматам были уже собраны в моей памяти. Администратору потребовалось придать им минимальный импульс, чтобы они начали свой ход. Мне трудно давался этот последний шаг к истине, который полностью зависел от старого врача, не страдающего избытком честности, безусловно, знавшего значительно меньше, чем хотел показать. Несомненно, этот человек позволит своим воспоминаниям всплывать очень медленно, ожидая, что мое стремление узнать принесет ему дополнительный доход. Однако теперь я имел достаточно времени для того, чтобы выслушать его, и терпеливо ждал его версии нашей истории.
— Это будет последний раз, когда я говорю с посторонними о том, что касается покойного барона Блок-Чижевски, — предупредил меня старик в тот вечер. — Он всегда просил нас проявлять осмотрительность, говоря о его делах. К тому же я не считаю правильным говорить о них со столькими людьми.
Он говорил с упреком, почти с высокомерием брошенной любовницы и мелодраматической интонацией, приобретенной им в результате чтения чрезмерного количества дешевых романов. Вероятно, его история была такой же двойственной, как и все, что имело отношение к барону Блок-Чижевски, но в конце концов я почувствовал в его интонациях ту искренность, которая полностью отсутствовала в ходе моих предыдущих расследований. В его словах не было чего-либо такого, что сегодня можно было бы оценить как неопровержимое доказательство. Тем не менее на этот раз история, рассказанная администратором, наконец-то позволила рассеять туман если не над всей панорамой пейзажа, остававшейся в полной дымке в течение последних лет,
Барон Блок-Чижевски, начал свое повествование старик, написал ему вскоре после войны, интересуясь состоянием одного из постояльцев, некоего Виктора Кретшмара, который попал в дом престарелых в феврале 1937 года, после того как провел четыре года в венских тюрьмах по обвинению в организации крушения поездов, в результате которого погибли десятки людей. Блок-Чижевски умолял своего корреспондента соблюдать полную конфиденциальность и благородно обещал взять на себя все расходы по содержанию этого постояльца в обмен на то, что ему будут регулярно сообщать о состоянии Кретшмара. Старик Кретшмар, продолжал свои пояснения администратор, был оборванцем, остатком человека, у которого моменты умственного прояснения чередовались с длительными приступами ярости. Конечно, приют с благодарностью принял предложение барона, и начиная с этого времени ему пунктуально высылали сообщения о постояльце Кретшмаре в обмен на существенные денежные суммы, которые, предположительно, тратили на содержание старика и уход за ним. Много лет спустя, в июне 1960 года, барон лично появился наконец в доме престарелых. Единственным багажом Блок-Чижевски была шахматная доска, и он потребовал разрешить ему переговорить с постояльцем. Все попытки барона вернуть Кретшмара к действительности при помощи угроз, слов и едва сдерживаемой ярости оказались безуспешными. Его отчаяние по поводу того, что ему не удалось ни уговорить, ни заставить старика сыграть с ним партию в шахматы, было настолько сильным, что сам управляющий не знал, кому из двоих пожилых людей следовало находиться в доме престарелых. Блок-Чижевски провел в городе несколько недель и безуспешно повторял свои попытки, вплоть до того дня, когда пресса сообщила об аресте Адольфа Эйхмана в Буэнос-Айресе. Привыкший к флегматичному темпераменту барона, администратор не мог объяснить себе состояние ярости и безмерной тоски, в которое повергло это сообщение его благотворителя.
Казалось, в него вселился дьявол, продолжил администратор. Когда он увидел по телевизору лицо нацистского преступника, то начал кричать, что этот человек не является Эйхманом, и поклялся, что он сообщит всему миру правду.
Администратор не мог сказать мне точно, о какой именно правде говорил барон, но добавил, что ему послышалось, как барон сказал на ухо Кретшмару, что ему известно, где находится настоящий Эйхман, и он намеревается помешать тому, чтобы пострадал невиновный.
«Только он способен играть таким образом», — говорил барон этому пугалу, размахивая перед ним связкой газетных вырезок и старых шахматных брошюр.
Кретшмара, естественно, нисколько не затронули уговоры барона, которому не оставалось ничего другого, как покинуть дом престарелых. Перед этим он сказал администратору, но так, будто бы разговаривал сам с собой: «Я дал жизнь этому человеку, мой сеньор, но украл его душу. Сегодня же я действительно отдал бы все за то, чтобы вернуть ее ему».
Относились слова барона к Адольфу Эйхману или кому-либо другому, навсегда осталось непонятным. На следующий день Блок-Чижевски исчез из города, и несколько дней спустя, одновременно с известием о смерти барона, администратора посетил незнакомец, который навязал ему значительную сумму денег в обмен на его обещание не рассказывать больше никому о том, что произошло между Кретшмаром и бароном. Посетитель пригрозил, что если администратор нарушит это обещание, то им займутся и он будет убран еще более жестоким способом, чем Блок-Чижевски.
Выслушав эту часть рассказа, я вытащил из кармана старую фотографию Хэмфри Богарта и спросил у моего собеседника, не этот ли человек угрожал ему.
— Да, это он, — промямлил администратор, не выказав удивления, и затем, понизив голос, спросил: — Ведь это он убил барона, не так ли?
Я не стал тогда подтверждать его подозрения. Теперь было уже бесполезно искать исполнителя убийства барона, так же как и ждать чего-либо еще от администратора. По-видимому, старик Кретшмар умер спустя некоторое время после казни Адольфа Эйхмана, и, следовательно, имелись все основания для того, чтобы предположить, что в мире не осталось уже никого, кто мог бы раскрыть подробности этой истории. В определенных случаях, покорно подумал я, дешифровочные коды помогают нам найти в лабиринте путь к маленьким истинам, которые имеют для нас исключительно личное значение. Но, вероятно, мы навечно обречены на поиск абсолютной истины, никогда не удовлетворяясь причинами частных событий, которые позволяет нам узнать суровый архитектор этих запутанных лабиринтов.
Администратор прервал свое сонное молчание, которое охватило его после рассказа. Казалось, неясный шум моих воспоминаний как будто разбудил его. На его лице отразилась тревожная грусть. В знак прощания он поднялся на ноги, вытащил из старого комода выцветшую книжку и протянул мне ее со словами:
— Я продаю ее вам, сеньор. Барон оставил эту книгу здесь перед тем, как уйти. Это последняя вещь, которая напоминает нам о нем.
С этими словами он проводил меня к выходу и сухо попросил, чтобы больше я его не беспокоил.
Нет ничего более неблагодарного, чем расследовать причины, по которым убийца в определенный момент решает позволить нам остаться в живых. Человеку всегда хотелось бы найти в этом героические побуждения или даже Божью волю, но логика предлагает нам самую унизительную причину — презрение.
Действительно ли Богарт и человек, который вел машину той ночью в Лондоне, считали, что моя жизнь не стоит даже пули и нескольких граммов пороха? Иногда я спрашиваю себя, не являлись ли их действия, направленные на то, чтобы владеть смертью, минимальным сопротивлением этих людей воле Бога, этого вездесущего и всемогущего игрока, который намеревался свести их, и их тоже, до роли шахматных фигур. Как бы там ни было, несомненно, этот случай был не первым и не последним, когда они отправляли в круги ада тех, к мольбам которых привыкли, и стали бесчувственны настолько, чтобы освободиться от меня, облегчив вход для смерти.