Тинко
Шрифт:
Бабушка сразу же разбудила меня. Вместе с ней мы будим дедушку и нашего солдата. Солдат не встает, он только говорит:
— Гром гремит — стало быть, дождь будет. Нам кстати.
Бабушка обижается: нельзя спать, когда гроза.
— Бабушка, а если ночью очень крепко спать, то ведь и не услышишь, как гром гремит?
— Значит, ты спишь, как у Христа за пазухой.
— Бабушка, а много туда людей влезает, за пазуху-то?
— Цыц! Грешно так говорить, внучек, ох, как грешно!
На дворе погромыхивает. Электрический свет гаснет. Бабушка достает свечу.
— Ты чего, бабушка?
— Не мешай, Тинко, я молюсь.
Дедушка ходит взад-вперед по комнате, выглядывает в окошко: все ли двери на запоре? Снова сверкает молния. Теперь видны даже головки болтов на воротах.
— Что это шумит так, дедушка?
— Дождь!
— А куда теперь гусеницы и бабочки-капустницы спрятались, дедушка?
— Молчок! Болтунишка ты!
Бабушка прислушивается к чему-то. Снова сверкает молния. Она, точно змея, языком облизывает небо. Бабушка опять что-то бормочет. Но гром заглушает ее, как осенняя буря мальчишеский свист.
По двору уже бегут маленькие ручейки. То молния сверкает, то грохочет гром. Это налетела вторая гроза.
— Что же это он там наверху никак не очухается?
Это дедушка про нашего солдата говорит. А бабушка решает, что это он про господа бога, и громко отчитывает дедушку:
— Не употребляй всуе имя его…
Трахтаррарах-там-там! Молния попала в липу на выгоне. Наша комната вся окрасилась в красный цвет. На кухне дребезжит посуда.
— Где у тебя библия? — спрашивает дедушка притулившуюся на скамье бабушку. Та не отвечает. — Надо бы ее на стол положить — говорят, против молнии помогает.
Что это? Неужто к нам в окошко кто-то кинул горсть гороха? Нет, это град. В комнате делается прохладно. Я присаживаюсь на корточки, чтобы ночная рубаха прикрывала ноги. А град так и стучит по крыше, шумит в листве, барабанит по воротам и стенам дома.
— Как бы беды не было! — беспокоится дедушка.
Двор весь побелел от градин. Голубя, заночевавшего в желобе на крыше, град сбивает прямо на землю. Хлопая крыльями, он перебегает под навес сенника.
— Дедушка, а град может пробить черепицу?
— Да помолчи ты хоть минутку!
Дедушка тоже молится. Дай-ка и я помолюсь. «Ты, господь бог, даешь нам нашу пищу во благовремени… кушайте на здоровье!» — вот как я молюсь.
Дождь и град прогнали всех гусениц. Кочаны капусты потрескались от ударов градин. Свекольные листья повисли и стали дырявые, как старые штаны нашего солдата. Град весь растаял и превратился в лужи. По бороздам бежит вода, в ней плывут полевки. Воздух прохладный. Картофельная ботва вся примята.
— Ну что ты будешь делать! — жалуется наш солдат. — Когда же это, наконец, человек научится делать погоду? Войну он умеет делать. Война — это железная гроза. А вот погоду не умеет.
Никто ему не отвечает. Дедушка заступом прокладывает небольшие
Я бегу на выгон. Надо поглядеть на липу, в которую молния ударила. Дерево расколото сверху донизу. Как нож мясника свиное брюхо, молния взрезала кору.
Вот и большие каникулы пришли. Мы их называем уборочными. Говорят, в городе дети в это время уезжают в разные места: одни к морю, другие еще куда-нибудь. А мы поедем в поле. Когда мы учимся, мы в поле только после обеда бегаем, а когда большие каникулы, мы там с утра до ночи, как большие, работаем. Только Фрицу хорошо: у Лысого черта есть свои машины, у него и поденщиков хватает.
Но все равно все дети радуются, когда объявляют уборочные каникулы. Все в этот день надевают воскресные платья. На Стефани беленький кружевной воротничок. Завиточки ее золотистых волос так и сверкают на воротничке, а глазки блестят, будто начищенные.
Пуговка подстригся. Оставшиеся на голове волосы он смочил водой и гладко-гладко причесал. Он даже ростом стал от этого меньше.
У Зеппа сзади на штанах новое окошко-заплатка. Его накрахмаленная ковбойка шуршит, точно оберточная бумага.
Все навели красоту. Все надели башмаки и вымыли руки. Большой Шурихт прицепил себе к лацкану пиджака жестяной эдельвейс. Цветочек он отодрал от шапки отца. Отец у них тоже из плена вернулся.
А что я придумал, этого никто не видит. Я зубы себе вычистил. Мне наш солдат зубочистную щетку и тюбик с творогом из Зандберге принес. У этого творога вкус, как у мятных лепешек, но глотать его нельзя. Его можно только намазывать на зубы, чтобы они были белые-белые.
Но глазастая Стефани все-таки увидела, что я придумал.
— Глядите, он кислое молоко ел! У него весь рот белый, — пищит она.
— Да нет, он себе зубы белой ваксой намазал, — отвечает ей Белый Клаушке.
Я запускаю в Стефани и Белого Клаушке целую горсть песка. Они теперь навсегда мои враги. Я прячусь за большой клен и вытираю зубы рукавом. Но теперь у меня рукав весь в белом и пахнет мятой.
У нас сегодня нет с собой ранцев и сумок. Сегодня мы получим табели. Потом учитель Керн будет рассказывать. Мы споем песенку, пожелаем друг дружке хорошо провести каникулы и побежим домой. Вот тогда-то и начнется наша страдная пора!
А у Фрица Кимпеля ранец, как всегда, за плечами. Он у него здорово пообносился. Похоже, что он учебники железными граблями листает.
— Что у тебя в ранце, Фриц?
— Нам, брат, лентяйничать некогда! — отвечает Фриц и смеется во весь свой огромный рот. Во рту у Фрица помещаются двадцать вишен или два небольших яблока.
Учитель Керн нарядился в свой темно-синий воскресный костюм и повязал красный галстук. Он смеется, кивает нам и машет левой рукой. Под правой у него папка с нашими табелями. Он осматривает нас, словно клумбы с цветами. Он и мне взглянул в лицо и нахмурился. Наверно, я в его садике вроде крапивы. Значит, у меня плохой табель.