Типаж
Шрифт:
Но так думал не только Михаэль. Когда он закончил рассказ, повисло тягостное молчание, а потом заговорила Екатерина.
– Вот, значит, как? Не нашёл? Или не искал? Что глаза-то забегали? Стыд пробрал? А мне что с тобой делать? Ведь из-за тебя она в тех болотах осталась.
– Вы не представляете, что там творилось, – пытался оправдываться Михаэль. – Это был ад. И я не мог…
«Ложь, ложь! – стучало в мозгу. – Мог! Мог!»
То же самое почувствовала и мачеха Клавы.
– Говоришь, не мог? Ладно! Что с тебя взять? Порода у вас другая. И что она в тебе таком нашла? От бандита в поезде спас? Говорила мне Клава, а я не верю. Придумала она, сочинила. Чтобы тебя героем выставить. Влюбилась, знать, без памяти… А ты? Сбежал?! Ох ты, Господи, несчастье-то какое!
Внезапно Екатерина замолчала, а минуту спустя наклонила голову и, закрыв руками лицо, заплакала. Михаэль стоял, не в силах пошевелиться. Мачеха, о которой Клава не любила говорить, к которой почему-то относилась хуже, чем та заслуживала, плакала беззвучно и горько, содрогаясь всем телом. Нужно было уходить, но Михаэль не мог пошевелить ногой. Сознание своей ничтожности приковало его к месту. Ничтожности, которую он лишь теперь в полной мере осмыслил. Какой же он негодяй! Считал себя безупречным, тосковал о Клаве, которую сам же покинул там, у Мясного Бора! Не нашёл? Конечно! Потому что не искал как надо! Любовь? Это Клава любила, а он? Испытывал такие же чувства или только ревновал к ней, как к своей собственности?
Несмотря на то, что Екатерина велела ему убираться, Михаэль сидел, опустив голову.
Выплакав слёзы, Екатерина посмотрела на Михаэля.
– Ну чего сидишь? Ведь говорю: забудь сюда дорогу. Я, как она мне про тебя рассказала, сразу ей ответила: не пара он тебе. Чужой. Как в воду глядела. Мало того что нерусский, так ещё и жи… – прикусила язык мачеха. – Ладно! Что на тебя злиться? Горю не поможешь. А теперь иди-ка ты отсюда своим путём…
Михаэль не помнил, как вышел из квартиры, спустился по лестнице. Оглушённый, стоял он на перекрёстке, пытаясь собраться с мыслями. Надю Михаэль решил не дожидаться. Зачем? Не в состоянии он, после того что произошло у Екатерины, вести беседу, улыбаться. А если эта Надя смотрит на него как на мужчину? И для этого пригласила? Но после такого разговора ничего не получится. Не может он сейчас с женщиной быть. И Клава всё время перед глазами. «А Надя, – опять подумал Михаэль, – не зря к себе зовёт. Как она говорила? „Ты что, на танцах в первый раз? Или не мужик?“»
Повернувшись, Михаэль направился к станции, не очень ясно представляя себе, где она находится. Он уже приближался к концу улицы, пытаясь сообразить, куда повернуть – направо или налево, когда услышал за собой быстрые шаги. Его догоняла Надя.
– Мы же договорились, – с упрёком сказала она. – Почему убегаешь?
Михаэль не знал, что ответить. Объяснять? Слишком долго, да и поймёт ли эта женщина? А кроме того, почему он вообще должен что-то объяснять? Это его и только его личное дело.
Но подумав так, Михаэль вдруг ощутил потребность выговориться. Рассказать всё. Передать кому-то, неважно кому, хоть часть того, что словно пудовый мешок давит на сердце. Сейчас он с Надей? Ладно, пусть будет Надя…
И пока они шли, Михаэль повторил всё, что рассказывал Екатерине, добавив к этому реакцию мачехи. Себя выгораживать не стал. Сказал, словно приговор вынес:
– Если она погибла, то из-за меня. Если оказалась в плену – тоже.
К его удивлению, спутница промолчала. Михаэль заметил, что они снова оказались на той, похожей на деревенскую улице, где он провалился в грязь. Надежда остановилась у единственного, наверное, в этом месте двухэтажного дома.
– Здесь и живу.
Квартира Нади была на первом этаже. «Чисто, прибрано, – невольно отметил Михаэль. – А где же ребёнок?»
Но долго задаваться этим вопросом не пришлось. Надя сказала, словно читала мысли:
– Я дочку к маме отвела. Она тут живёт, неподалёку. Снимай шинель, располагайся.
«К маме! Вот зачем она отлучилась! Ну конечно, ей нужен парень. Молодой, крепкий. А он, Михаэль, мало того, что расстроен, так и в себя ещё после ранения толком не пришёл».
Еды у Нади было немного. Это не удивляло. Михаэль знал о голодном существовании тыла. Он вытряхнул содержимое своего мешка (всё, чем снабдили в госпитале), но хозяйка сделала решительный жест.
– Это и это убери. В дороге что станешь
И поставила на стол внушительную бутыль.
– Будешь?
Михаэль так и не научился пить самогон. Его начинало мутить от одного только вида мутноватого напитка. Но перед Надей нельзя было показывать слабость.
– Давай!
«Неужели она ничего не скажет? – подумал Михаэль. – Зачем же я ей рассказывал? Нет, не может быть! Такая не промолчит».
Он не ошибся. Внимательно и, как показалось Михаэлю, немного насмешливо проследив за тем, как гость налил и выпил четверть стакана, Надя заговорила:
– Значит, пропала без вести. Бедная Клава! Помню её. Мы же с ней в одной школе учились. Только я на четыре класса старше была. Отцы наши вместе работали. Клавин, покойный, мастером был цеховым, а мой – токарем. Знатным. В газете про него писали, медалью наградили. А потом… – как будто споткнулась Надя.
– Что потом? – осторожно спросил Михаэль.
– Арестовали его потом, вот что. Посадили. Десять лет дали за саботаж. Оклеветал кто-то. А он два года отсидел и за месяц до войны вернулся. Да и то сказать: если б не Алексей Спиридонович, отец, значит, Клавин, так бы и сгинул. Алексей Спиридонович к нам домой вдруг заявился и говорит: «Не верю я, что Захар, отец мой то есть, – уточнила Надя, – саботажник. Хоть убейте, не верю. Знатный производственник, награждённый – и враг? Не разобрались, честного человека посадили!» А с Алексеем жена его пришла, Екатерина. Та, которую ты навещал. Как вцепится в мужа! «Ты что такое говоришь?! – кричит. – Не видишь, что вокруг творится?! Да тебя самого за такие речи посадят!» А он ей: «По-твоему, справедливости больше нет? А я тебе говорю – есть справедливость! До самого Сталина дойду, если надо!» Екатерина как задохнулась. За грудь схватилась, слова сказать не может. И знаешь, Миша, нашёл наш Алексей Спиридонович правду. Уж не знаю, как он её искал, кому что говорил, кому писал, только отец вернулся – и сразу к Алексею: «Ты – мой спаситель. Если б не ты, не видать бы мне больше дома». А Спиридоныч только рукой махнул. Иди, мол, работай. Станок твой тебя дожидается. Тут и война подоспела. А у Спиридоныча бронь была. Сыновей-то его, Митю и Костю призвали, а у него – бронь. Так он из военкомата не выходил, пока и его на фронт не отправили. «Я, – говорит, – не такой ещё старый. Что же, за сыновей моих прятаться буду?» Вот так и погиб. В одно время со мной похоронку жена получила. И Митю, старшего, убили. А Константин воюет где-то…
Это Михаэль уже знал и догадывался, что рассказ Нади – предисловие.
– Тогда и Клава на фронт ушла. Значит, любовь у тебя с ней была? Говорила Екатерина, что письмо получила от Клавы. Она там про тебя написала. А я от кого слышала? От отца. Он к Екатерине часто заходит. Мало ли чем помочь надо. Так и говорит: «До смерти помогать буду. Я у Спиридоныча-покойника в неоплатном долгу». Что не пьёшь? Налей-ка ещё!
Самогон ударил в голову. Теперь голос Нади звучал так, словно она находилась в другом углу комнаты.
– Ты, Михаил, себя зря не казни. Я, может, и не самая умная, а так думаю, что не мог ты ничего сделать. Даже если б нашёл свою Клаву – не вытащил бы её из пекла этого. Времени у тебя не было. Убили бы вас обоих или в плен взяли. Я почему говорю? Сосед наш без руки вернулся. Он как раз там на Волхове был, в долине смерти той. Много чего рассказывал. А в один прекрасный день глядим – нет соседа. Забрали. Говорят, на базаре болтал да на станции. Нас потом предупредили в милиции: «Будете распространять пропаганду вражескую – за ним пойдёте». Только я не милиции нашей – ему поверила. Слезам его. А ты, если б даже в плен попал, тебе что плен, что смерть – всё одно. Думаешь, я не вижу, кто ты? У нас на фабрике начальник цеха такой же был, Шнейдер Лев Семёнович. Из эвакуированных. Строгий, принципиальный. Законник, одним словом. Девчонки наши вначале на него косились: молодой, а тощий, как Кощей, и ни на кого не смотрит. Всё о чём-то своём думает. Ну и окрестили Скелетом, а некоторые переговариваться начали: мол, еврей и всё прочее. Другие воюют, а этот в тылу окопался. Бабами командует. Ты не обижайся, у нас тут всякие есть.