Том 16. Книга 2. Мелочи жизни
Шрифт:
Несмотря на приближение 18-ти лет, сердце ее ни разу не дрогнуло. К хорошеньким и богатеньким девицам уже начали перед выпуском приезжать в приемные дни, под именами кузенов и дяденек, молодые люди с хорошенькими усиками и с целыми ворохами конфект. Она не прочь была полюбоваться ими и даже воскликнуть:
— Ах, какой херувим!
Но в этом восклицании не слышалось ничего, кроме обычного институтского жаргона, который так и оставался жаргоном.
— Это князь Бесхвостый, — говорила ей подруга, которую молодой князь удостоивал своим вниманием (разумеется, с разрешения родителей).
— Ах, счастливица!
—
— Божественный! херувим!
Иногда «счастливица» позволяла себе слегка посмеяться над Лидочкой.
— А знаешь ли, душка, — говорила она, — что ты произвела на князя очень большое впечатление?
— Ах, что ты! проказница! Ты посмотри на меня, какая я… Ну, под стать ли я такому херувиму!
Она говорила это без всякой тени досады, просто и откровенно, совершенно уверенная, что праздничная сторона жизни никогда не будет ее уделом.
Наконец наступил день выпуска, и Лидочке предложили остаться при институте в качестве пепиньерки. Разумеется, она согласилась. Счастливые институтки, разодетые по-городскому, плакали, расставаясь с нею.
— Ах, Лидочка, я упрошу maman тебя на лето к нам в деревню взять! — говорила одна.
— Ах, какая ты добрая!
— Ты, Лидочка, к нам по воскресеньям обедать приходи! — говорила другая.
— Милые вы мои!
Кареты с громом отъезжали от подъезда. Лидочка провожала глазами подруг, которые махали ей платками. Наконец уехала последняя карета.
Дверь швейцарской захлопнулась. Лидочка вновь погрузилась в институтскую тишину.
— Лидочка! Вам жаль старых подруг? — спрашивали ее.
— Ах, даже очень, очень жаль!
— Вы завидуете им?
— Я не имею права завидовать. Я всегда понимала, что им предстоит одна дорога, а мне — другая. И могу только благодарить моих покровителей, что они не оставляют меня.
— Но ведь скучно в институте?
— Мне не скучно. Но ежели бы и было скучно, то надо же кому-нибудь и скучать. Притом же я, с позволения maman, буду иногда выходить в город. И я уверена, что подруги свидятся со мной без неудовольствия.
В первое воскресенье она, однако ж, посовестилась тревожить подруг. «Им не до меня, — сказала она себе, — они теперь по родным ездят, подарки получают, покупают наряды!» Но на другое воскресенье отважилась. Надела высокий, высокий корсет, точно кирасу, и с утра отправилась к Настеньке Буровой.
Было уже одиннадцать часов, но Настенька еще нежилась в постели. Разумеется, она была очень рада приходу Лидочки.
— Ты очень хорошо сделала, что пораньше приехала, — сказала она, — а то мы не успели бы наговориться. Представь себе, у меня целый день занят! В два часа — кататься, потом с визитами, обедаем у тети Головковой, вечером — в театр. Ах, ты не можешь себе представить, как уморительно играет в Михайловском театре Верне!
— Ну, вот и прекрасно, что ты не скучаешь!
— Постой, душечка, я тебе свой trousseau [72] покажу!
И начала раскладывать одно за другим платья, блузы, принадлежности белья и проч. Все было свежо, нарядно, сшито в мастерских лучших портных. Лидочка осматривала каждую вещицу и восхищалась. Восхищалась объективно, без всякого отношения к самой себе. Корсет ровно вздымался на груди ее в то время,
72
приданое.
— Хочешь, я тебе эту ленту подарю? — вдруг вздумалось Настеньке.
— Подари!
— Впрочем… знаешь ли что? Я лучше в другой раз — прежде у мамаши спрошу!
— И прекрасно сделаешь! Это первый наш долг — спрашиваться у родителей.
В будуар к Настеньке вошла кисло-сладкая дама и пожала Лидочке руку. Это была maman Бурова.
— Любуетесь? — спросила она.
— Прелесть! очарование!
— Да, но и не дешево это стоит.
— Я воображаю!
— Maman! мне хотелось бы Лидочке вот эту ленту подарить! Посмотри, как к ней это идет!
Настенька обернула ленту кругом Лидочкиной талии и сделала спереди бант.
— Charmant! [73] — крикнула она в восхищении.
Но maman не ответила ни да, ни нет, а только сказала дочери:
— Какой ты, мой друг, еще ребенок! — И, обратившись к Лидочке, прибавила: — Вы к нам? Ах, как жаль, что у нас сегодня целый день занят! Но в другой раз…
73
Прелестно!
— Ничего, у меня свой дом в институте есть…
— Знаешь ли что, — догадалась Настенька, — поезжай к Верховцевым; я знаю, что они сегодня дома.
— А и то — пойти к ним. Верочка тоже меня приглашала…
— Только вы нас уж, пожалуйста, извините! — повторила maman Бурова.
— Ах, что вы! Разве я не понимаю!
Верховцевы сходили по лестнице, когда Лидочка поднималась к ним. Впрочем, они уезжали не надолго — всего три-четыре визита, и просили Лидочку подождать. Она вошла в пустынную гостиную и села у стола с альбомами. Пересмотрела все — один за другим, а Верховцевых все нет как нет. Но Лидочка не обижалась; только ей очень хотелось есть, потому что институтский день начинается рано, и она, кроме того, сделала порядочный моцион. Наконец, часов около пяти, Верочка воротилась.
— Как ты отлично сделала, что к нам собралась! — крикнула она, бросаясь на шею к подруге.
— Жаль только, что мы в театр сегодня собрались, — молвила maman Верховцева.
— Maman! возьмем Лидочку с собою! Лидочка! сегодня ведь «L’amour — qu’est qu’c’est qu’ca?» играют! Уморительно!
— С большим удовольствием, — согласилась maman, — но Лидии Степановне придется сесть сзади…
— Так что ж такое! разве я не понимаю!
Дни шли за днями, а подруги не забывали ее. Нередко приезжали в институт, осматривали знакомые комнаты и засаживались на четверть часа в каморке у старой товарки. В среде их уже устраивались свадьбы, и редкая забыла сделать Лидочку участницей своего счастия. Бедная пепиньерка являлась в своей кирасе и в горохового цвета шелковом платье, которое сослужило ей хорошую службу. Потом пошли родины, крестины — сироту всюду звали, а во время девятидневного родильного карантина она почти безвыходно сидела около родильницы — разумеется, с позволения институтской maman.