Тревога
Шрифт:
— Как себя чувствуете, Муборакхон?
— Спасибо, — отозвалась она и стала открывать дверцу.
— Я бы вас прямо к дому подбросил, да, глядишь, молодой муж подумает: «Откуда бы это в такой час?..» А? Ха-ха!
Муборак с грохотом захлопнула дверцу.
— Я слышала, вас называют трепачом. Теперь вижу: правильно называют!
Латиф успел только процедить сквозь зубы:
— Погоди ж ты, желтоклювая!..
…Старый, но все еще крепкий и внушительным дом Равшан-Палвана стоит на самом перекрестке. Сад и дом обнесены прочным высоким дувалом. Тяжелые, с железными бляхами, ворота теперь почти всегда на запоре. Ход — в калитку.
А
Первое время после ухода с председательского поста Равшан еще пытался сохранять хотя бы видимость былого великолепия в доме. Созывал гостей, родственников. Но где там! Как говорится: «Сколько жеребенок ни старайся, с иноходцем не сравняешься». Заместитель, он и есть заместитель… И закрылись наглухо ворота, да и сам дом будто съежился, приник к земле.
Потому-то и Латиф, подогнав свою «Волгу» вплотную к самым воротам, вошел во двор через калитку. Внутри темно и пусто, лишь на айване [13] мерцал свет.
Не постучавшись, распахнув дверь настежь, Латиф вошел в прихожую, потом в жилую комнату. Здесь при неярком свете жена дяди, сухонькая пожилая женщина, поседевшая, но еще красивая, укачивала ребенка в колыбели.
— Ой! Кто это? — Она встревоженно поднялась. Узнав Латифа, села, успокоенная. — А я думаю, кто бы… Проходи, милый, присаживайся.
13
Айван — веранда (у домов местного типа).
— Ну-у, кеннаи [14] , чего пугаться-то? — развязно ухмыльнулся Латиф. — Были б молоденькой, другое бы дело… Тогда уж не попадайся какому-нибудь Латифу-чапани!
— Да и мне-то молодой ни к чему, — мягко улыбнулась женщина. — Только бы с моим стариком не разлучил всевышний!
— Вот это мне по душе! А дома старик?
— Он к Огулай ушел. Ох, да ты, верно, не слышал, какое несчастье…
— Слышал, будьте покойны.
Огулай — это мать Султана и Набиджана, тоже родственница, хоть и дальняя. Если Палван у нее — значит и другие родственники собрались там же.
14
Кеннаи — старшая невестка, жена дяди.
Латиф хотел было прямо туда и поехать, но, подумав, решил оставить машину дома.
Матери он тоже не застал: младший братишка сообщил, что и она отправилась к тетушке Огулай.
До ее дома всего с километр, если по главной улице, но Латиф подумал, что ближе да и вернее будет направиться садами. Он перемахнул один дувал, потом еще один и вышел к тесному дворику, обсаженному многолетними вишнями. Полоса света падала из раскрытых дверей низенького дома. Взобравшись на дувал и раздвигая прохладные на ощупь ветки вишневых деревьев, Латиф довольно долго разглядывал освещенный двор и дом. Он увидел, как Нурхон, молодая жена Султана, подбросила углей в закипающий самовар; в полузавешенных
«Чужих вроде нет», — подумал Латиф и бесшумно спустился во двор. На цыпочках подкрался к Нурхон.
— Ай! — вскрикнула она и уронила чайник. — Вечно ты так…
— Кто там? — послышался из дверей властный окрик.
— Я, Латиф, не волнуйтесь.
— А, Латиф, заходи, дорогой! — Палван очень любил племянника — единственного сына своего давно умершего брата, любовался и гордился парнем: «Весь в меня! Такой же сорвиголова!..»
В дверях показался Султан. Сунув ему руку, Латиф шагнул в прихожую. Спотыкаясь о расставленные повсюду калоши, прошел в комнату.
Стены комнаты были увешаны не только обычными сюзане, но еще и полотенцами на колышках; это означало, что в доме лишь недавно появилась молодая невестка. На почетном месте, опираясь на подушки и разглаживая усы, восседал Палван, как всегда, подтянутый, несмотря на массивное туловище и плотную шею. Тюбетейка со сверкающими белизной узорами, будто надетая в первый раз, лихо сдвинута на висок. Рядом с ним сидела Апа.
Кроме них, в комнате находилась только Огулай. Она приткнулась в углу, напротив маленькой железной печки, в которой тлели щепки. Лица женщины не было видно — она вся закуталась платком, и только худые кисти рук застыли на коленях. Во всей фигуре и позе глубокая скорбь — так скорбит мать, потерявшая сына.
Огулай даже не шевельнулась, когда вошел Латиф.
— Ну, как там? — спросил его Палван.
— Да как… — Латиф махнул рукой и глянул на Огулай. — Заперли — и конец!..
Женщина вздрогнула, уронила голову в колени, плечи ее затряслись. Не глядя больше на нее, Латиф наклонился над достарханом — скатертью с угощениями. Обеими руками отломил кусок лепешки, намазал маслом. Подошедший Султан молча опустился на ковер рядом с ним.
— Ну, ладно, — едва прожевав первый кусок, заговорил Латиф. — Что было, то было!.. Я в районе говорил со знающими людьми. Они сказали: «Если у вас будет все в порядке, то, мол, и у нас тоже».
— А как же иначе! — громко и уверенно вставила Апа. — Как только докажем, что он первым полез в драку, избил ни в чем не повинных людей, так и делу конец!
— Думаете, сможем это доказать? — вполголоса спросил Султан, искоса глянув на мать, беззвучно плакавшую в углу.
— Как это не сможем?! — прикрикнула Апа. — Есть свидетели! Я сама видела через окно. Пусть попробует отпираться — до Верховного суда дойду!
— Так, так, — покивал головой Пал ван. Затем обратился к Султану: — В самом деле, племянник, ты крепко держись своих показаний. А то запутаешься — беда… Понял?
— Мудрые слова приятно слышать! — поблескивая маслянистыми глазами, довольно проговорил Латиф. — То же самое и знающие люди сказали. Так что, дядя, одним зарядом двух зайцев сможем убить: и Набиджана вызволим и председательское кресло к рукам…
— Глупец! — оборвал его Равшан и сам вздрогнул, точно от удара нагайкой. — Чтоб я больше не слышал таких слов! Дело не в председательском кресле. Дело в справедливости, понял? Глупец!
Никто не проронил больше ни звука. Палван секунду еще посидел, о чем-то размышляя, потом вскочил на ноги. У самого порога сорвал с бритой головы тюбетейку, хлопнул о ладонь.