Три сказки для Анны
Шрифт:
Через полчаса мы были неподалеку от дома с надписью: «Сдается в аренду». Удивительно, но меня совсем не коробило то, что я помогаю искать дом совершенно незнакомой женщине. Единственное, что меня волновало – я никогда не переживал из-за подобных вещей, пока жил с Энни, – то, что та самая цыпочка, которую я склеил в баре, вынырнет из-за угла и скажет:
– Хай, милый, не хочешь повторить вчерашний вечер?
Но блондиночка Мэри не вторглась в нашу идиллию. А дверь в сдававшемся доме нам открыла сухонькая старушка со взглядом горгоны Медузы.
– Вам чего? – Бабка глянула на нас так, будто мы – парочка грабителей.
Злата сразу сникла –
Одна из комнат показалась мне смутно знакомой. Может быть, в глубоком детстве, проводя каникулы у бабки в Техасе, я видел нечто подобное? Эта комната невидимой чертой была разделена на две половины. Причем одна из половин была грязной и запыленной, а другая блистала чистотой. Я так и не понял, кто жил в этой комнате: сама бабуля или кто-то из ее родственников мужского пола. Потому что старое трюмо, завешенное паутиной, как тонкой шалью, было завалено всяким бабским хламом. А на маленькой чистой тумбочке – в другой части комнаты – красовались мужские джинсы и какая-то идиотская рубашка, синяя в белый горох.
Я хотел было спросить старушку, кто здесь жил, но она быстро ретировалась, получив деньги от Златы.
Моя закатная леди, похоже, была довольна. Она улыбнулась мне так, что над белоснежными зубами промелькнула розовая каемка десен.
– Это – мой дом, – словно еще не совсем веря своему счастью, произнесла она. – Мой дом…
Злата рассмеялась, закружилась по комнате, а потом подошла к старому зеркалу и смахнула с него паутину. За секунду ее лицо изменилось. В нем ожил страх… или то отчаянное одиночество, в котором я повстречал ее впервые. Она обернулась ко мне и без всех этих бабских уверток спросила:
– Ты можешь остаться со мной сегодня?
А я – великий циник и прожженный холостяк – только молча кивнул, краешком души чувствуя, что останусь здесь не на одну ночь. Потом мы купили вина в соседнем супермаркете, и она, в отличие от меня лишь пригубив вино, молча выслушивала мои жалобы на судьбу, изредка кивая головой.
Потом, уже напившись, я сбросил маску вшивого интеллигента и полез к ней целоваться.
Злата не отталкивала моих назойливых рук, не вырывалась из объятий и не корчила из себя оскорбленную невинность. Я был уверен, что она заранее знала, чем кончится этот вечер. Целуя ее хрупкие фарфорово-белые плечи, я думал о том, что ей хотелось такого финала. Может быть, страх одиночества толкнул ее в мои объятия? Так или иначе, я наслаждался этим порывом внезапной страсти. Ее шелковые волосы обдавали меня мягким ароматом цветов, а ее губы, ласковые, податливые, как влажный песок, заставляли меня задыхаться от желания близости.
Наверное, я не покривлю душой, если скажу, что не хотел так ни одну из своих женщин. Несмотря на ее податливость и мягкость, Злата была для меня тем недосягаемым идеалом, который всегда гнездился в одном из укромных уголков моего подсознания. Казалось, она открылась мне целиком и полностью, как тетрадь, случайно распахнутая порывом ветра. Но, сжимая ее в своих настойчивых объятиях, я чувствовал – за этими страницами скрыты другие, густо исписанные чернилами тайны. И я знал, что одна-единственная ночь не поможет мне расшифровать эти письмена…
На следующее утро я перевез к ней половину своих пожитков. Всего лишь половину,
Злата проявила чудеса терпения и прозорливости в отношении меня, блудного пса, которого осмелилась приютить. Она вела себя так, будто я вовсе и не спившийся писака, которому нужно закончить очередной роман. В отличие от Энни, досаждавшей мне своим неуклюжим вниманием, Злата совершенно меня не беспокоила. Когда я работал, она делала вид, что меня попросту нет дома: не заходила ко мне, не предлагала поесть, не совала под нос переваренный кофе. Но, тем не менее, когда я выползал на кухню, как голодный пес в поисках еды, все было горячим и безупречно вкусным, а Злата – воплощением самого соблазна. Я даже пить перестал – выпивка теперь казалась мне частью прошлого, к которому не хотелось возвращаться, лимонно-горького, как личико Энни Макфел.
Частенько из-за Златы, вернее из-за зова своей безудержной страсти, я плевал на работу и часами валялся в постели – самом восхитительном уголке нашего дома. Злата, моя прекрасная пленница и муза одновременно, робко намекала мне на то, что я должен закончить книгу, но я лишь смеялся, обзывая ее маленькой занудой.
Она никогда не интересовалась сюжетом моей книги, и это казалось мне удивительным – Энни, та постоянно пытала меня на этот счет. Но однажды она, ни с того ни с сего, спросила:
– Скажи, ты задумываешь финал с самого начала?
Удивленный ее вопросом, я помолчал, а потом изрек:
– Всегда по-разному… Иногда все получается само собой, даже против моих планов… А иногда – все гладко, по задуманному. Почему ты спросила?
Злата проигнорировала мой вопрос.
– А сейчас?
– Что – сейчас?
– Ну… в этой твоей книге все идет, как задумано, или ты решил изменить финал? – В ее оливковых глазах было столько живого интереса, что я окончательно растерялся. Она даже не знала сюжета. Тогда почему ее интересовал финал?
– Сейчас… – промямлил я, пытаясь справиться с растерянностью. – Сейчас все вообще очень странно. У меня такое чувство, что герои живут отдельной жизнью, независящей от меня… Вот, например, – оживился я, потихоньку входя во вкус и немного хвастаясь перед любимой, – преследователь моей героини потерял ее из виду, хотя с самого начала я думал, что он найдет ее и запрет в подвале, откуда она выберется ближе к концу романа.
Лицо Златы прояснилось. Мне показалось, что она слишком глубоко воспринимает судьбу героини. Впрочем, неудивительно, ведь она тоже – Злата.
– А… преследователь? – секунду подумав, спросила она.
– Я покончу с ним в конце, – ответил я с самодовольством человека, вершащего судьбы. – Только еще не знаю, как именно.
Златины оливковые глаза в одно мгновение изменились. На лицо набежала хорошо знакомая мне тень страха.
– В чем дело? – поинтересовался я, испугавшись за мою впечатлительную возлюбленную. – Тебе жалко этого идиота? Успокойся, он – полное дерьмо. То есть… – Я покраснел – при ней я редко использовал свои любимые словечки. – То есть – негодяй. И потом, читатели жаждут крови – они будут страшно разочарованы, если ее не будет. А он – единственный, кого совсем не жалко убить…