Умный выстрел
Шрифт:
— От тебя несет, как от бадьи с брагой. — И пресек мою попытку задать ему вопрос. — Ни о чем меня не спрашивай, я сам пока ничего не знаю. Знаю только, что сотрудника моего отдела нашли с огнестрельной раной в голове и что его жена уже дала признательные показания. Слушай, ну и видок у тебя! — вернулся он к моему похмельному состоянию.
Я соответствовал виду человека, который полчаса назад узнал о смерти лучшего друга. Нет, лучше сказать — единственного.
— Ты последний, с кем общался перед смертью Аннинский.
— Не дави на меня, — огрызнулся я и стукнул себя в грудь: — Один из последних — это точно.
— Когда ты последний раз видел Аннинского?
— Сегодня.
— Отмечали какую-то дату?
— Я должен отвечать на твои вопросы?
— Обязан.
— Не ты ведешь это дело. Ты работаешь в ОВД по Пресненскому району, а преступление совершено в Даниловском, а это даже другой административный округ.
— У тебя пробки в ушах?! Убит мой сотрудник, и мне плевать, кто ведет это дело! Пока что я пошел навстречу и тебе, и человеку, который, как я уже сказал, признался в убийстве! Я вам дал возможность поговорить, — сбавил он в конце обороты.
— Эта возможность называется правом на один телефонный звонок.
— Было бы лучше, если бы Аннинская звякнула тебе из Даниловского ОВД?
— Нет, — я покачал головой и машинально глянул в сторону отдела, он находился недалеко.
— Я спросил, и тебе лучше ответить сначала мне, а уж потом хотя бы вон тому Даниле-мастеру, — Белоногов кивком указал на громадного, как Шварценеггер, опера.
— Спрашивай.
— Я повторю: вы в «Трех горах» отмечали какую-то дату?
— Можно и так сказать.
— Дальше.
— Мы обмывали дело, над которым я корпел неделю.
— Что за дело?
— «Дело одной вертихвостки», больше я тебе ничего не скажу.
— Ты прямо как Перри Мейсон, — хмыкнул Белоногов. — В этом деле Аннинский тебе помогал?
— Ни словом, ни делом.
— Как часто вы обмывали дела твоих вертихвосток?
— Часто. Если не считать вчерашней встречи, то виделись мы с ним последний раз две недели назад.
— Место встречи…
— У него дома! — перебил я Белоногова. И уже сам был вынужден сбавить обороты. — Созванивались вчера. Днем и вечером.
— Кто кому звонил?
— Я — ему.
— Оба раза?
— Да.
— Тема дневного разговора.
— Блин, ты меня достал!
— Отвечай!
— Днем позвонил, чтобы условиться о встрече. Вечером — чтобы напомнить ему об этом. Он пришел через пятнадцать минут. Без четверти девять, если быть точным. Ровно в девять вечера мы сели за стойку. — Я горько усмехнулся. — Виталик выглядел усталым, но довольным.
— Неужели так обрадовался встрече с тобой?
— Ты бросай насмехаться, или я наваляю тебе прямо здесь.
— Ладно, не кипятись. Ответь на такой вопрос: как часто ты встречался с женой Аннинского?
— Не в ту сторону копаешь!
— Часто или нет?
— Реже, чем с Виталиком, — был вынужден ответить я. — Она недолюбливала меня…
Мне казалось, Анна стояла между мной и мужем этакой противопожарной стеной, чтобы ни одна пагубная искра не переметнулась на него. У него была семья, у меня — нет. Больше того — я пока не собирался разжигать семейный очаг и, на взгляд Аннинской, являлся заразительным ходячим примером. Она опекала мужа, как ребенка. Я много раз видел ее ревнивый взгляд, но ни разу она не проявила открытой неприязни. Но была готова объявить вражду и словно ждала, когда я уведу Виталика на сторону. В этом я видел столкновение двух несовершенных форм мышления — ее и моей. Плюс ко всему мы с Аннинским были партнерами: я предоставлял ему информацию из своих источников, он мне давал крышу в своем районе и в свою очередь делился со мной своей
Вот об этом я и рассказал Белоногову.
— Не хочешь подняться в квартиру? — спросил он.
Я отрицательно покачал головой.
— Знаешь, — сказал я Белоногову, — я пообтерся о проблемы своих клиентов и стал черствым по отношению к чужим семейным драмам.
— Ну если так, то ты идеальный вариант преданного друга.
В этом качестве я и предстал перед Аннинской спустя час после ее телефонного звонка.
Оперативник провел меня в кухню, но сначала предоставил возможность заглянуть в спальню, где лежало тело Аннинского. Я невольно закрыл глаза. Я очень часто слышал определение «обезображенный труп», пару раз видел разрушительные результаты от выстрела крупной дробью… Сейчас же я наблюдал перед собой картину необычной смерти: кто-то самым жестоким образом поквитался с Виталием Аннинским, превратив его лицо в кровавое месиво. Он вернулся домой, успел снять пиджак и джемпер (они были перекинуты через спинку стула), собрался было скинуть рубашку (три верхние пуговицы были расстегнуты), даже закатал рукава (дурацкая привычка), и в этот миг раздался выстрел из дробовика. Рубашка, грудь, все было залито кровью, незапятнанной, в прямом и переносном смысле этого слова, осталась татуировка на груди: эмблема Главного разведывательного управления. Эту стилизованную под гвоздику пятиконечную звезду Виталик сделал в одной из наших совместных командировок на Северный Кавказ, в расположении воинской части, в которой нашелся «мастер тату». В геральдике гвоздика — страсть, порыв, решимость добиться цели.
Я припомнил эпизод из нашего военного прошлого. Моя командировка на Северном Кавказе подошла к концу, Аннинский остался еще на две недели. Сразу же после моего отъезда у него произошла стычка с двумя ингушами из комроты. Поединок был неравным, и ингуши Аннинского натурально отметелили. Командир полка распорядился снять побои в местном морге и доложил о происшествии в военную прокуратуру. Ингуши, что называется, покаялись, и дело замяли. Но те снимки из морга остались у Аннинского на руках. Когда мы снова встретились в отделе (прошло двадцать дней), он показал мне фото. Труп, определил я, глядя на человека с синюшным лицом: закрытые и заплывшие глаза, гематома на скуле, распухшие черные губы. Виталик рассмеялся: «Это же я!»… Даже побои изменили облик человека до неузнаваемости, чего уж говорить о разрушительном действии выстрела крупной дробью…
Мне и без того было муторно, и долго я в спальне не задержался. Оперативник провел меня на кухню, превратившуюся в отстойник для Ани Аннинской, и остался с нами, прикрыв дверь. Кухня была просторной. Светлая мебель не бросалась в глаза и не загромождала помещение. Широкая, во всю стену, длинная штора подразумевала такое же громадное окно, но такие размеры существовали только в воображении, как будто штору эту повесил иллюзионист, рассчитывая на обман зрения. Что ж, он не ошибся, рассеяно подумал я.
— Только вчера я разбирала его вещи, — неожиданно сказала Анна.
И я подумал о том, что она предложит мне что-нибудь из вещей Виталия. Мило, конечно, с ее стороны. Я бы не отказался от мобильника или фотоаппарата, в общем, вещицы на память. Еще я заметил, что она не назвала мужа по имени. Это был знак, но с каким качеством?..
— У тебя найдется выпить? — спросил я.
— Здесь тебе не бар, — встрял оперативник.
— Я же не тебе предлагаю и не ей, — я кивнул на Аннинскую. — Пить в одиночестве — последнее дело, которому я посвятил последние два или три года своей жизни, — объяснил я оперативнику.