Вайдекр, или темная страсть (Широкий Дол) (др. перевод)
Шрифт:
— Вполне согласна с ними, — нетерпеливо ответила я. — Но едва ли это моя вина, что их жены не умеют экономить деньги. И едва ли моя забота поощрять их беспечность. Расценки установлены мировым судьей или церковными попечителями. С моей стороны было бы просто глупо платить больше.
Селия выглядела ошеломленной. Но ребенок Дейзи Соувер не выходил у нее из головы…
— Но для того бедного малыша… — неуверенно начала она.
— Сколько детей у Дейзи Соувер? — грубо спросила я. — Пять, шесть? Конечно, на такую ораву не хватит никаких денег. Ей давно следовало перестать рожать, тогда бы она прекрасно со всем справилась. Селия, ты оказываешь плохую услугу беднякам!
Селия вспыхнула, а затем побледнела от грубости моего тона.
— Сожалею,
— Селия! — окликнула я ее. Мой голос стал ласковым. Она сразу оглянулась, и я улыбнулась ей. — Это я должна извиниться перед тобой. Я была сегодня просто невыносима и прошу у тебя прощения.
Она медленно отошла от двери.
— Ты не должна так говорить, Беатрис, — начала она. — Я знаю, как много у тебя проблем. Овцы, коровы, я все понимаю. К тому же ты беспокоишься из-за Джона. Извини, что я расстроила тебя.
— Ах, нет. — Я протянула ей руку. — Я вспылила, потому что у меня большие денежные проблемы.
Компетентность Селии в денежных проблемах не простиралась дальше суммы в один фунт в ее кошельке, но она кивнула так, будто все прекрасно понимала.
— Да, конечно, — разумно сказала она. — И еще Джон. В этом месяце ты получила известие от доктора Роуза?
— Да. — Мой голос стал грустным. — Он пишет, что Джон еще далеко не выздоровел, но уже учится противостоять соблазну.
— От самого Джона нет ни слова? — испытующе спросила Селия.
— Нет. — Я постаралась храбро улыбнуться. — Я все пишу и пишу. Но доктор Роуз сказал, что Джон еще не в состоянии отвечать, поэтому мне не следует ожидать от него писем.
— Не могла бы ты съездить туда, Беатрис? — спросила Селия. — Дороги скоро станут хорошими, и ты могла бы сама повидать его.
— Нет. — И я грустно покачала головой. — Доктор Роуз объяснил мне совершенно однозначно, что Джон еще не готов к посещениям и неожиданный визит может привести к ухудшению его здоровья.
— Понятно, — сдержанно ответила Селия. — Бедный Джон! И бедная ты, Беатрис! — Она обвила мои плечи рукой и поцеловала меня. — Я оставлю тебя, поскольку тебе надо работать. Не засиживайся здесь долго и спускайся к нам.
Я ласково кивнула в ответ, и Селия вышла. Дождавшись, пока за ней захлопнется дверь и стихнет звук ее шагов, я открыла потайной ящичек моего стола и достала оттуда отчеты доктора Роуза и связку писем, адресованных моему мужу. Они были от Селии.
Доктор Роуз регулярно переправлял их мне с каждым своим отчетом, который был совершенно ясен для меня и только увеличивал мое напряжение. Если мои адвокаты не поторопятся и здоровье Джона будет так быстро улучшаться, то, похоже, мне придется увидеть его в Вайдекре, прежде чем я сумею распорядиться его деньгами. Первый доклад доктора Роуза был достаточно мрачным. Когда Джон пришел в себя в запертой комнате с зарешеченными окнами, он чуть не сошел с ума от страха. Он бесновался и кричал, что его заперла здесь ведьма, ведьма Вайдекра, которая держит под своей властью целую семью и будет держать его здесь, пока он не умрет.
Это звучало достаточно убедительно, чтобы продержать его там не один год. Но последующие отчеты доктора Роуза звучали более обнадеживающе. Состояние Джона улучшалось. Он воздерживается от выпивки, не привержен к лаудануму. «Думаю, появилась некоторая надежда на выздоровление», — написал доктор Роуз в последнем рапорте.
Я не могла надеяться. Я могла только бояться. Мне не повлиять на события за пределами поместья, мне не заставить адвокатов поторопиться, мне не ускорить переговоры с моим кузеном и не задержать выздоровления Джона. Все, что я могла, — это писать. Писать письма в Лондон, чтобы ускорили наш процесс. Писать полные глупости ответы доктору Роузу, что я скорей согласна не видеть мужа целый год, чем вернуть его домой недолечившимся. Передо мной стояла еще одна задача — удерживать отца Джона в Эдинбурге. Как только Джон был взят под опеку, я
Все должно было произойти своевременно. Если мой кузен подпишет контракт, в котором он отказывается от наследства. Мне оставалось только ждать. А Селии — только писать письма. Одиннадцать писем лежали в ящике моего стола, по одному на каждую неделю отсутствия Джона. Каждый понедельник Селия исписывала половину листа почтовой бумаги, видимо полагая, что слишком длинное послание может потревожить Джона. Не вполне уверенная, что он простил ей то, что назвал предательством, она писала ему удивительные письма. Они были преисполнены такой нежной и чистой любви, какую, казалось, могут испытывать только дети. Каждое письмо она начинала словами «Мой дорогой брат» и заканчивала строчкой: «Я каждый день думаю о Вас и каждую ночь — молюсь».
Содержание писем представляло собой новости о детях, несколько слов о погоде и обязательные уверения, что я поживаю хорошо. «Беатрис здорова и хорошеет с каждым днем», — писала она в одном письме. «Вы будете счастливы узнать, что здоровье Беатрис в порядке, а сама она — прекрасна», — в другом. «Беатрис здорова, но я знаю, что она скучает о Вас», — в третьем. Горькая улыбка появлялась на моих губах, когда я читала их. И сейчас я опять перевязала их, уложила на самое дно ящика, тщательно заперла его и ключ спрятала позади книг в книжном шкафу. Затем я легким шагом и с сияющими глазами пошла переодеваться к обеду.
Я сдержала мое обещание не огораживать общественную землю, пока не минует непогода, и выждала до марта, пока наступившие безоблачные дни не истощили мое терпение.
Я предупредила приходского надзирателя, что на следующий день намереваюсь огородить две сотни акров общественной земли и мне потребуется человек двадцать рабочих. Он поскреб в голове и задумался. Это был грубый, неотесанный, но достаточно хитрый человек, чтобы выезжать за счет других. Его звали Джон Брайен, после женитьбы на одной из дочек Тайка он переехал в деревню. Некоторая независимость от деревенских связей и школьное образование, которое он получил в Чичестере, позволили ему занять должность приходского надзирателя, и теперь он мог поздравить себя с тем, что он — наиболее хорошо оплачиваемый работник и самый презираемый человек в деревне. Он не слишком любил меня. Ему не нравился тон, которым я с ним говорила. Он считал себя выше других, поскольку умел читать и писать и выполнял работу, которой другие бы постыдились. Где-то в глубине души я все еще придерживалась старых взглядов, и если крестьяне кого-нибудь презирали, то так же делала и я. Но дела мне приходилось вести именно с Брайеном, поэтому я придержала Соррель и, выглянув из коляски, объяснила ему, что я хочу.
— Им не больно понравится это. — Голос Брайена выражал пренебрежение к людям, которые могли отказаться выполнять работу, поручаемую им господами.
— Я не жду, чтобы она им понравилась, — безразлично сказала я. — Мне надо, чтобы они ее сделали. Вы сумеете набрать до завтра достаточно людей или придется подождать?
— У меня их сколько угодно, — сказал Брайен и мотнул головой в сторону коттеджей. — Здесь каждый ждет работы. Но им не понравится огораживать общественную землю, так что с ними будет трудно.