Владычица магии
Шрифт:
— Где мы? — спросил он. — Ах, да, помню. В пещере. Эй, да уже светает. — Он улыбнулся и потянулся к Моргейне, не сопротивляясь, она позволила вновь уложить себя на шкуры и, оказавшись в кольце сильных рук, охотно уступала поцелуям. — Прошлой ночью ты была Богиня, — прошептал он, — но вот я проснулся и вижу: ты — женщина.
Моргейна тихо рассмеялась.
— А сам ты — не Бог, но человек?
— Кажется, ролью Бога я сыт по горло, кроме того, сдается мне, для человека из плоти и крови это непростительная дерзость, — проговорил он,
— Может статься, есть время для Бога и Богини, и есть время для человека из плоти и крови, — промолвила она.
— Прошлой ночью я тебя испугался, — признался он. — Я думал, ты — Богиня, огромная, как мир… а ты такая маленькая и хрупкая! — Он вдруг изумленно заморгал. — Да ты же говоришь на моем языке… я и не заметил… значит, ты не из этого племени?
— Я — жрица со Священного острова.
— Жрица — значит, женщина, — промолвил он, ласково поглаживая ее груди, что под прикосновениями его пальцев вдруг пробудились к жизни и жажде.
— Как думаешь, Богиня рассердится на меня за то, что женщина мне нравится больше?
Моргейна рассмеялась.
— Богиня мудра, ей ли не знать мужчин?
— А как насчет ее жрицы?
Моргейна внезапно смутилась.
— Нет… до того я вообще не знала мужчины, — промолвила она, — да и теперь то была не я, а Богиня…
В полумраке он притянул ее ближе.
— Раз уж Бог и Богиня изведали наслаждение, не должно ли мужчине и женщине получить свое? — Ласки его становились все более дерзкими, Моргейна заставила его лечь рядом.
— То более чем уместно, — заверила она.
На сей раз, в полном сознании происходящего, она сполна изведала все, как есть, чувствуя, как он ласков и мягок и в то же время тверд, как сильны эти молодые руки и что за удивительная нежность скрывается за его дерзким натиском. Моргейна рассмеялась, радуясь нежданному наслаждению, открываясь ему навстречу всем своим существом, переживая его удовольствие как свое. В жизни своей она не была так счастлива. Изнуренные, лежали они, не размыкая объятий, лаская друг друга в сладостной истоме.
Постепенно светало. Наконец юноша вздохнул.
— Скоро за мной придут, — промолвил он, — ведь на этом все не кончится: меня куда-то там отведут, дадут мне меч и много чего другого. — Он сел и улыбнулся ей. — А мне страх как хочется вымыться, надеть одежду, подобающую человеку цивилизованному, и избавиться от всей этой крови и синей краски… как все проходит! Вчера ночью я даже не заметил, что весь в крови — гляди, на тебе тоже оленья кровь, там, где я тебя касался…
— Думаю, когда придут за мной, меня вымоют и дадут мне свежую одежду, — отозвалась она, — да и тебя в проточной воде искупают.
Он вздохнул — и во вздохе этом послышалась легкая мальчишеская грусть. Его голос, этот неустойчивый баритон, как раз ломался; ну, как он может быть настолько юн, этот молодой великан, что сразился с Королем-Оленем и убил его кремневым
— Не думаю, что мне суждено тебя снова увидеть, — промолвил он, — ведь ты — жрица и посвятила себя Богине. Но я вот что хочу сказать тебе… — Он наклонился и поцеловал ее между грудей. — Ты для меня — самая первая. И неважно, сколько еще женщин у меня будет, всю свою жизнь я стану вспоминать тебя, и любить, и благословлять всем сердцем. Обещаю тебе это.
На щеках у него блестели слезы. Моргейна потянулась за одеждой и ласково утерла ему лицо, привлекла его голову к себе на грудь и принялась убаюкивать. И дыхание у юноши перехватило.
— Твой голос, — прошептал он, — и то, что ты сейчас сделала… почему мне мерещится, будто я тебя знаю? Потому ли, что ты — Богиня, а в ней все женщины — едины? Нет… — Он напрягся, приподнялся, обнял ее лицо ладонями. В светлеющих сумерках она видела, как мальчишеские черты обретают силу и четкость, превращаясь в лицо взрослого мужа. Она лишь начинала смутно подозревать, отчего юноша кажется ей настолько знакомым, как он хрипло вскрикнул:
— Моргейна! Ты — Моргейна! Моргейна, сестра моя! Ох, Господи, Дева Мария, что мы содеяли?
Моргейна медленно закрыла лицо руками.
— Брат мой, — прошептала она. — Ах, Богиня! Брат! Гвидион…
— Артур, — глухо поправил он.
Моргейна судорожно обняла его, а в следующее мгновение он зарыдал, по-прежнему прижимаясь к ней.
— Неудивительно, что мне казалось, будто я знаю тебя от сотворения мира, — в слезах твердил он. — Я всегда любил тебя, и это… ах, Господи, что мы наделали…
— Не плачь, — беспомощно проговорила она, — не плачь. Мы — в руках той, что привела нас сюда. Это все неважно. Здесь мы не брат с сестрой, перед лицом Богини мы — мужчина и женщина, не более того.
«А я тебя так и не узнала. Брат мой, мой маленький, малыш, что льнул к моей груди, точно новорожденный. Моргейна, Моргейна, я велела тебе позаботиться о малыше, бросила она, уходя, и скрылась, а он плакал на моей груди, пока не уснул. А я ничего не знала».
— Это ничего, — повторила Моргейна, укачивая его в объятиях. — Не плачь, брат мой, любимый мой, маленький мой, не плачь, все хорошо.
Она утешала брата, а сама терзалась отчаянием.
«Почему ты так поступила с нами? Великая Матерь, Госпожа, почему?»
Моргейна сама не знала, взывает ли к Богине или, может статься, к Вивиане.
Глава 16
На протяжении всего долгого пути до Авалона Моргейна лежала в носилках, не вставая, голова у нее раскалывалась, а в мыслях снова и снова бился вопрос: «Почему!» После трех дней воздержания от пищи и долгого дня обряда она была совершенно измучена. Она смутно сознавала, что ночной пир и любовные ласки предназначались для того, чтобы высвободить эту силу, и так бы все и случилось, и она вполне пришла бы в себя, если бы не утреннее потрясение.