Воровской орден
Шрифт:
Но «половое возбуждение» не мешало ему проявлять вполне трезвый корыстный аппетит. С многих своих жертв он начинал снимать украшения во время полового насилия. А если нечего было снять, брал что придется: бутылку водки, пачку сигарет, банку консервов, соленый огурец.
Вспомним, где работал Панченко. И обратим внимание на амплитуду высокого и низкого в этом человеке: космос и сексуальное насилие, космос и убийство из-за 1200 рублей, космос и соленый огурец.
Эта потрясающая раскоряка и заставила вынуть дело из архивной пыли. В те, десятилетней давности времена пресса не напечатала о Панченко ни слова. И это понятно. Трудно было бы обойти молчанием, где учился, где работал, над чем работал. Иной читатель,
Но теперь-то мы знаем. Можно насиловать не какую-то женщину, а целую страну. Можно не убить своими руками ни одного человека. И свести, стравить в смертельной схватке тысячи людей. Можно занимать головокружительно высокий пост и соблазняться чем-то схожим по масштабу на соленый огурец.
Не знаю, что стало с Панченко. Суд приговорил его к расстрелу. Но, кто знает, может, власти снизошли. Не стал я выяснять. Неинтересно.'И не так уж важно. Важно то, что все мы сейчас во власти акробатов по части раскоряки. Все мы — безропотные потерпевшие. Когда только поймем это? И не будет ли поздно?
1994 г.
ВОРОВСКОЙ ОРДЕН
Писать о «ворах в законе» (в дальнейшем, для краткости, буду называть их «ВЗ») трудно. Воровское сообщество — вполне легальная организация, но ей свойственна полнейшая информационная непроницаемость.
В местах лишения свободы довольно легко встретиться с «ВЗ», но почти невозможно рассчитывать на откровенный разговор. Вам прямо говорят, что вы можете что-то напутать, и это будет стоить жизни. И вашему собеседнику, и вам.
Еще труднее установить контакт с «ВЗ» на воле. Как правило, они живут без прописки, часто меняют города. Можно, конечно, обратиться за помощью в уголовный розыск, там дадут координаты. Но как потом объяснять свою информированность?
Вот почему я обрадовался, когда получил письмо от прошляка, бывшего «вора в законе». Да какое письмо!
ПИСЬМО ПРОШЛЯКА
«В 1958 году я вышел со штрафника «Чум», что на Воркуте, и с большим трудом зацепился за честную жизнь. Может быть, в моей писанине будет что-то не то, но мне уже 61 год, врать так и не научился. Когда положение вынуждало, я всегда предупреждал, что мне не выгодно говорить правду, и молчал. Вот и в этом письме постараюсь без вранья. Дальше будет все серьезно, а сейчас пошучу. Друзья говорят, что если бы какой-нибудь порученец вошел в баню, где я мылся бы рядом с генералом, то подошел бы ко мне. Внушительный вид — все, что осталось у меня. Хотя, кто его знает, может, и я стал бы генералом, если бы не смерть родителей. Но я стал «вором в законе»…
Родился в 1927 году. Отца, мать и сестру-двойняшку не помню. Семью репрессировали, все погибли. Воспитывался в детском доме и воровать начал ребенком.
Помню, семилетним ночевал в ящике на трамвайной остановке возле тюрьмы. Однажды вылез оттуда и начал собирать окурки. Сверху крикнули. Я увидел зарешеченное окно и небритую физиономию. Человек попросил закурить и опустил «коня». Я поделился окурками, а он — тюремным пайком. Его звали дядя Коля. Я долго грел его, а он — меня. Потом он ушел на этап и я снова остался один. Но теперь я знал, какие люди могут мне помочь. Раньше, когда я просил хлеба, звоня в квартиру, мне отвечали: «Пусть тебе Сталин подаст». Сталин и в самом деле мне подал. Первый срок я получил в 12-летнем возрасте. Хороший закон придумал великий вождь.
Прошу поиметь в виду. Я и подобные мне огольцы были ворами поневоле. Нам просто не в кого было быть преступниками. Поэтому и законы, по которым мы
Вором мог назваться только оголец, то есть беспризорный, голый, у которого не было ничего: ни дома, ни родителей, ни еды. Воров, у которых все было, мы презирали, называли их домашняками. О них говорили: «Не украдет — его мама накормит».
Были еще блаторилы — взрослые парни, которые собирали вокруг себя домашняков и недопонимающих огольцов, обыгрывали их в карты, всячески использовали, тем и жили. Это они, объявив себя ворами в законе, придумали коронацию. Как только они это сделали, воры из числа беспризорников стали называть себя «честными ворами». Звучит смешно, но мы не хотели, чтобы нас смешивали с блаторилами. Кодекс поведения (в любых ситуациях найди самое честное, самое справедливое решение), который у нас сложился, мы потому и назвали «законом», что его нужно было выполнять неукоснительно. Но сами себя ворами в законе не называли. Это слово пошло от ментов. Это они спрашивали на допросах: «Что, законник?», когда мы отказывались колоться, стучать или давать показания в роли потерпевшего. Почему, например, по воровскому закону настоящий вор не мог иметь сбережения или какую-нибудь собственность? Потому что его самого могли ограбить, и он вынужден был бы стараться вернуть свое барахло, давать против кого-то показания, сажать такого же вора.
Мышление у нас было такое. Если ты для нашего общего живешь, то будешь авторитет иметь. А если увидим, что только о своей кишке беспокоишься… «Налей мне погуще!» или «А ну, отдай пайку!», — этого за нами не было. А если кто-то срывался, то сам себя резал, закалывал. Никаких «гладиаторов» или «бойцов» никто не нанимал, не посылал. Потому что настоящий вор был обязан стать палачом для самого себя.
Это неправда, что закон запрещал вору жениться. Он просто не мог, часто меняя города, имена. Пойдут дети, за них ведь отвечать надо, поднимать на ноги. Или говорят, что вор мог создать семью только с воровкой. Это тоже не так. Просто считалось, что воровка может втюриться в мента и выполнять все его поручения, может от него забеременеть, и тогда она совсем на крючке.
Я не оправдываю воровские правила. Было в них и немало зверского, кто спорит? Я только хочу, чтобы на нас, волей коммунистов ставших беспризорниками после гражданской и второй мировой войн, не вешали всех собак. И не хочу, чтобы нас смешивали с теми «ворами в законе», которые сегодня разъезжают на мерседесах и даже покупают свое звание. Мы, «честные воры», как раньше ничего не имели, так и сейчас прозябаем в нищете, потому что не можем отступить от своего закона, хоть и давно уже завязавшие, про-шляки.
Но я продолжу рассказ о своей жизни. Я прошел мясорубку, которую устроили нам коммунисты. Началось это в бухте Ванино, где было 24 зоны! После войны туда, на так называемое поле Куликово, в день приходило два эшелона с братвой. И у каждого спрашивали: «Масть?» Менты придумали массовую резню и уже сами не знали, как ее остановить. Кому работать на стройках коммунизма? Ведь перережут друг друга без остатка.
А началось все в первые месяцы войны. Всем зэкам власть предложила выбор: или смыть свою вину кровью на фронте, или голодная смерть в лагерях. По нашему закону нельзя было брать в руки оружие даже для грабежа. По закону нельзя было идти на сотрудничество с властью. Но на фронте можно было получить ранение и таким образом не только очиститься, но и даже уцелеть. А вы знаете, как в те годы кормили в лагерях. Я никого не обвиняю и никого не оправдываю. Я просто хочу сказать, что мужество требовалось и тем, кто шел на фронт, и тем, кто доходил в лагерях.