Возвращение Остапа Крымова
Шрифт:
«Ничего себе турникет! Что же там, за перегородкой? Надеюсь, не вход в метро»
Он отсчитал монеты и бросил в щель. С неприятным скрежетом заработал плохо смазанный механизм, и дощечка опустилась вниз. Крошечное стеклянное окошко над щелью загорелось цифрой «30», и затем секунды начали отсчитывать в обратную сторону, как часовой механизм бомбы. За пластиковым окошком оказалась довольно просторная комната, в дальнем углу которой валялась потертая шкура какого-то зверя. Посредине стояло кресло, и в нем сидела совершенно голая молодая негритянка. Увидев ошарашенную физиономию в окошке, она отложила кроссворд и подошла к клиенту. Она была стройной и высокой,
Она что-то быстро сказала. Он постарался перевести. Кажется, она предлагала следующий сервис: танец, потрогать и просто поговорить. О том, чтобы просто поговорить, с его английским не могло быть и речи. Следуя своей привычке узнавать обо всем до конца, он спросил, как в этом заведении насчет секса. Он услышал категорическое «нет» и был одарен дежурной улыбкой сожаления.
«Just show».
Оставались «потрогать» и «танец». Он колебался. Вдруг раздался звонок, и дощечка поползла вверх. На счетчике был ноль. «Бай!» — помахала она ему ручкой и обворожительно улыбнулась. Он вдруг засуетился и хотел схватить дощечку руками, но вовремя опомнился.
«Темнота! У меня же есть еще мелочь».
Он отсчитал еще один доллар, и монеты привели в действие спусковой механизм, Она уже ждала. Она наклонилась и, мило улыбаясь, вопросительно смотрела на него. Он почему-то медлил.
«Кажется, я стесняюсь ее». Это было не к месту. «Попляшем для начала, что ли»
Dance, please.
Three dollars, please, — мило улыбнувшись, сказала она и выпрямилась. Ее пупок находился на уровне его глаз. От нее пахло чем-то сладким и волнующим. Легкое возбуждение удалило названную сумму на расстояние полнейшей мизерности.
«Трояк — это нам и по плечу, и по карману»
Он отсчитал положенную таксу. Танец длился полторы минуты. Он никогда еще раньше не видел голых негритянок. Проклятый счетчик не давал расслабиться. Затем, как и в первый раз, раздался звонок, и пластиковая штора заскрежетала на место. «Бай!» — успело проскочить через щель в его каморку, прежде чем изображение исчезло. Он почувствовал, что следующие три доллара уже приговорены.
Когда окошко открылось вновь, она улыбнулась ему, как старому знакомому.
«Еще пяток троячек — и мы будем лучшими друзьями», — подумал он.
Он вспомнил, что при входе во второй зал видел туалет с умывальниками. Он заказал «потрогать». Она приняла деньги и спросила, как повернуться. Может быть, это было и примитивным, но в женщинах он больше всего любил заднюю нижнюю часть туловища. Он не стал изменять своим привычками на этот раз.
Your ass.
Видимо стараясь сделать клиенту процедуру «of touch» удобной, она наклонилась. Он оказался неподготовленным к такому сервису и потерял несколько драгоценных секунд. Ее тело оказалось настолько мягким и шелковистым, что напомнило ему плюшевую игрушку. На табло под противный звон выскочил ноль, и окошко поползло вверх.
«Бай!»
Когда следующие три доллара вернули ее к нему, она понимающе улыбнулась и повернулась к нему спиной. И тут ему в голову пришла идея. Он похлопал ее по бедру и позвал: «Ми-исс!» Она повернулась и с улыбкой наклонилась к нему. За оставшиеся шестьдесят секунд
Wait a minute, please, — и, как была нагишом, куда-то исчезла. Когда через минуту окошко опустилось, вместо попы шоколадной красавицы его встретили черные зрачки гориллы в окружении красных белков глаз. Такого здорового негра он еще не видел. Горилла взял его за воротничок и резким движением по плечи втянул через окошко внутрь комнаты со шкурой. В голову пришла мысль, что эта шкура принадлежала какому-нибудь незадачливому курду, может быть, тоже любителю путешествовать по Америке в приятной компании. Негр долго что-то говорил. Единственный американский матюк был лейтмотивом этого монолога. Из всего сказанного он понял только один жест, когда вышибала провел пальцем по горлу. Он вспомнил, что в заднем кармане брюк у него заныкан полтинник баксов для экстренной ситуации. Очень неудобно доставать купюру, когда твои плечи прижаты к деревянной перегородке, а голова занята переводом с нью-йоркского сленга. Когда зеленая бумажка хрустнула перед носом гориллы, тот отпустил его и щелкнул пальцами. Как из-под земли, появилась его шоколадка. Все отступные перешли к новому хозяину. Счетчик выбросил очередные тридцать секунд. Шоу продолжалось. Но настроение пропало. Как только он открыл дверь и вышел, в комнатушку ворвалась бабка с тряпкой.
«Нет. Для меня все это слишком натурально. Здесь все поставлено на поток. Эх, скорее бы в Россию, пока до нас это не докатилось».
Когда он вышел на улицу, его окликнули. Это была уборщица-негритянка. Она молча сунула ему в руку что-то и вернулась обратно. Это была записка. На бумаге был нацарапан бруклинский телефон и имя: Бриджит.
«Все-таки, Америка — это страна шансов. В этом клочке бумажки сразу два шанса. Первый — посмотреть Штаты глазами коренной американской негритянки, второй — быть зарезанным ее сутенером. Выбор тоже интересен: либо ничего, либо сразу два шанса одновременно».
Через три дня он арендовал автомобиль и укатил в сторону запада.
АРТИСТИЧЕСКИЙ БОМОНД
Прирост таланта у нас катастрофически отстает от прироста населения.
«Снятое молоко» высшего музыкального и артистического общества Харькова было очень типичным: сливки находились в столицах и превращались там в масло, остатки — потихоньку в постный кефир.
На первый взгляд, бомонд города был пестр и многолик. Тут были и уважаемые знатоки, и спившиеся таланты, бузотеры и отмороженные тихони, наколотый и никогда не трезвеющий молодняк. В Харькове недолюбливали попсу и уважали классиков. Весь бомонд был, как настоящий, но извечная болезнь всех городов, если это не Киев, Москва и Питер, — провинциальность — придавала всему этому какой-то кукольный оттенок: фальшивые голоса за ширмой, мелкота планов, отсутствие поклонников, суммы, не поражающие воображение.