Всемирный следопыт, 1928 № 07
Шрифт:
Они допустили непоправимую ошибку. Я отлично понимал, какой опасности подвергалась экспедиция, но моего мнения никто не спрашивал, а дисциплина требовала, чтобы я молчал. И то, чего я боялся, случилось. Когда буря перестала подгонять нас, мы очутились в ловушке, углубившись в ледяной пояс по крайней мере на 20 миль. Проснувшись утром, мы увидели, что пролив за нами замерз. Мы застряли в антарктическом льду, среди неизвестного нам Южного океана, в самом начале длинной полярной зимы!..
Мы не были снабжены всем необходимым для зимовки в полярной области. Первоначальный план экспедиции состоял в том, что мы еще в летнее время должны были достичь южного магнитного полюса на юге Земли Виктории и там приготовить зимнюю квартиру. Четыре члена экспедиции
Теперь же нам всем приходилось зимовать здесь без зимней одежды и без достаточного количества провизии. Даже ламп нехватало, чтобы осветить все каюты, — перспектива действительно мрачная!..
Тринадцать месяцев простояли мы во льду, зажатые в нем, как в тисках. Два матроса сошли с ума. Все заболели скорбутом (цынгой), и всех, кроме троих, эта болезнь сильно ослабила. Между тем, этого повального заболевания скорбутом легко было избежать. Мы с доктором Куком хорошо знали из книг о путешествиях по полярным странам, что употребление в пищу свежего мяса предохраняет от скорбута. Поэтому, справившись с дневной работой, мы целыми часами бродили в поисках тюленей или пингвинов и с большим трудом притаскивали к кораблю убитых животных. Но нашего начальника охватило вдруг непреодолимое отвращение к их мясу, — мало того, что он сам отказывался его есть, он и матросам запретил прикасаться к мясу. В конце концов, мы все заболели скорбутом, а начальник экспедиции и шкипер так ослабели, что написали свои завещания и слегли в постель.
Теперь я стал во главе экспедиции. Первым делом я вызвал на палубу всех работоспособных матросов и велел им вырыть из снега зарытые вблизи шхуны туши тюленей. Повару был отдан приказ оттаить и изготовить тюленье мясо. Все на борту, включая и руководителя экспедиции, с жадностью набросились на эту новую пищу, и после нескольких дней ее употребления все стали поправляться.
В эти трудные тринадцать месяцев, когда нам постоянно угрожала смерть, я выучился любить и уважать доктора Кука, и моего отношения к нему ничто не сможет изменить, — что бы я ни узнал о его позднейшей жизни. Он единственный из всех нас никогда не терял надежды, светлее всех смотрел на будущее, и всегда и для всех у него было про запас ласковое слово. Если кто-нибудь заболевал, он садился к изголовью больного и утешал его; отчаивавшихся он постоянно подбадривал и внушал им новое мужество. Его предприимчивость и находчивость не знали границ. Когда после долгой полярной ночи солнце снова появлялось на небе, он становился во главе небольших поисковых партий, бродивших по всем направлениям и искавших на льду трещину, которая дала бы нам возможность выбраться в открытое море.
Однажды одному из нас посчастливилось метрах в девяноста от корабля обнаружить небольшую трещину. Мы не придали ей никакого значения. Но доктор Кук счел это за хорошее предзнаменование. Он был твердо уверен, что лед собирается взломаться именно вдоль этой трещины. Он предложил нам прорезать в этих девяноста метрах твердого льда канал и ввести в него «Бельгику», чтобы, как только лед тронется, воспользоваться проходом.
Нам показалось это нелепым по двум причинам: во-первых, для ломки льда у нас были с собой только полутораметровые пилы да немного динамита, а во-вторых, большинство матросов были измучены и не знали, как взяться за дело. Но доктор Кук убедил нас взяться за работу, хотя бы для того, чтобы отвлечься от размышлений об ожидавшей нас участи.
Странный вид имели наши люди! Став во главе экспедиции, я первым долгом позаботился о теплой одежде для них. Из розовых шерстяных одеял я распорядился сшить им просторные костюмы, которые оказались и достаточно теплыми и удобными, но матросы, одетые в них, представляли собою очень своеобразное и живописное зрелище.
Мы наметили канал и принялись за работу. Пилами вырезали во льду треугольники и при помощи динамита взрывали лед
Несколько недель промучились мы над этой работой. В один прекрасный день, к нашему счастью, канал неожиданно открылся, и мы не замедлили ввести в него судно. Однако и тут мы еще не были спасены. Но вот настал желанный миг! Случилось именно то, что предсказал доктор Кук: лед тронулся, и выход к морю открылся как раз вдоль еще недавно едва заметной трещины. Радость окрылила нас, и, подняв паруса, мы понеслись в открытое море.
Но нам суждено было испытать еще целый ряд превратностей. Чтобы выйти в открытое море, мы должны были пройти между двумя гигантскими ледяными горами, которые несколько дней продержали нас словно в тисках. Дни и ночи наше судно подвергалось колоссальному трению и давлению. Зрелище непрестанно разбивавшихся о борта шхуны льдин действовало до того угнетающе, что мы не могли говорить друг с другом. И на этот раз изобретательность доктора Кука спасла нас. Он велел увесить шкурами убитых нами пингвинов борта шхуны, что в значительной степени ослабляло толчки…
Но и в открытом море нам угрожала опасность. Наш хронометр тоже испытал на себе удары и толчки пловучих льдов, и мы не могли доверять своим наблюдениям при измерениях долготы и широты. К счастью, под конец все-таки раздался желанный возглас:
— Земля!..
Мы приближались к Магелланову проливу…
Однако и тут не обошлось без затруднений. Как найти пролив? В те дни бесчисленные заливы и острова оконечности Южной Америки не были занесены на карту. Не зная, на каком градусе широты и долготы находимся, мы не знали также, куда плыть. Вместо пролива мы вошли в бухту, заканчивавшуюся тупиком. Буря, поднявшаяся с запада, чуть было не разбила нас о скалы, и мы едва спаслись за выступ утеса, где нас все-таки сильно потрепало. Наконец, после утомительного плавания, в 1899 г. мы вернулись в Европу.
Год спустя я выдержал экзамен на шкипера и стал готовиться стать во главе собственной экспедиции. Доктор Фритиоф Нансен, прославившийся в то время своими смелыми исследованиями Гренландии и плаванием на «Фраме», был героем моей юности.
Зная, что его сочувствие моему плану будет иметь для меня громадное значение, я решился сообщить ему о своем намерении и искать его поддержки. Доктор Нансен охотно согласился рекомендовать меня людям, которые могли помочь в моем деле.
Окрыленный свиданием с Нансеном, я решил заняться наукой о магнитах Земли и выучиться делать магнитные наблюдения. Моя экспедиция должна была преследовать научную цель, иначе я не мог рассчитывать на сколько-нибудь серьезную поддержку. Я написал письмо директору британской обсерватории в Кью и просил его разрешения там работать. Он ответил отказом…
К счастью, директор метеорологического института в Осло дал мне рекомендательное письмо в германскую морскую обсерваторию в Гамбурге, куда я тотчас же направился.
По правде говоря, я не рассчитывал быть принятым знаменитым Георгом Неймайером. С сильно бьющимся сердцем вошел я к нему в контору и передал письмо из Осло. К моему изумлению, меня тотчас же ввели к Неймайеру.
Я увидел перед собой человека лет семидесяти с длинными белыми волосами, чисто выбритым ласковым лицом и кроткими глазами, до чрезвычайности похожего на знаменитого музыканта Франца Листа. Он любезно поздоровался со мной и спросил, что мне нужно. С жаром стал я ему излагать, что хочу приобрести знания, необходимые для исследования полярных стран…