Юсуф из Куюджака
Шрифт:
– В жандармах нет нужды, мой бей. Я ведь и так шел к вам.
Саляхаттин-бей вскочил из-за стола и подошел к нему.
– Откуда ты приехал?
Паренек взглянул на него ясными карими глазами.
– Зачем тебе знать это, бей? Меня послали Юсуф-ага и твоя дочь. Сегодня утром наш имам совершил обручение. Они целуют ваши руки и послали меня сюда, чтобы сказать вам об этом.
Каймакам опешил, потом на лице его появилась улыбка:
– Юсуф обручился с нашей дочерью…
– Дай им Аллах того, что сердце их просит, бей. Твоя дочь вышла за джигита!
– Больше
– Нет. Не сказали! Они послали меня, чтобы вы не волновались. Я и коляску передал хозяину!
– Они не вернутся?
– Не похоже. Но Бог его знает.
Несмотря на все настояния каймакама, крестьянин, которого, как выяснилось, звали Исмаилом, так и не сказал, из какой он деревни. Он уверял, что он едет на две-три недели в Хавран к своему зятю и клятвенно утверждал, что Юсуфа и Муаззез в их деревне нет.
Наконец каймакам, словно переменив решение, перестал допытываться и, усадив Исмаила напротив себя, долго с ним беседовал.
С превеликими клятвами - «ради нашей веры и Аллаха» - он стал втолковывать ему, что если Юсуф и Муаззез не вернутся в Эдремит, дела их будут плохи, что сами они не смогут себя обеспечить, а Юсуф не чужой ему человек, и он не возражает против их женитьбы. Как можно яснее постарался он объяснить Исмаилу, что лучше всего будет, если они оба, никому не сказавшись, поедут в его деревню, и что дети наверняка не станут упрямиться после того, как отец сам приедет к ним. Хотя Исмаил немногое пойял из его слов, он почувствовал все же, что у этого человека нет никаких дурных намерений. Если такой большой начальник сам хочет отправиться к ним в деревню, то возражать тут нечего.
– Ладно, поедем, каймакам-бей, как прикажешь!
– сказал он.
Саляхаттин-бей велел тотчас же заложить экипаж и послал сообщить жене, что едет искать детей.
– Пусть она позовет кого-нибудь из соседок к нам переночевать!
– сказал он.
Когда муэдзин стал призывать верующих на молитву, каймакам с Исмаилом отправились в путь.
К полуночи они прибыли в деревню Тахтаджи, расположенную в сосновом лесу. Исмаил остановил экипаж у двухстворчатых ворот и, спрыгнув на землю, постучал в них кулаком. Вскоре ворота открылись. Какой-то парень, протирая со сна глаза, ввел лошадей во двор и оторопело вытаращился на каймакама, разминавшего затекшие ноги.
– Гости уже легли?
– спросил Исмаил.
– Наверное, легли.
– Постучись, пусть выйдет Юсуф-ага.
– Парень тотчас же бросился вверх по лестнице, но Исмаил крикнул ему вслед: - Погоди, сначала посвети нам!
Тот сбежал вниз, перепрыгивая через две ступени, забежал в одно из строений, находившихся в другом конце двора, залитого лунным светом, и вышел с зажженной лучиной. Он внес ее в дом, поставил в первой же комнате на очаг и снова выскочил во двор.
Каймакам и Исмаил вошли в дом.
В углу на земляном полу лежали циновки и домотканые коврики. Исмаил взял тюфяк,лежавший у очага, расстелил его и пригласил каймакама сесть, а сам устроился на циновке.
Вошел Юсуф. Он, видно, еще не ложился. При свете лучины лицо его казалось бледным и сильно похудевшим.
– Что же это ты сделал, Юсуф?
В его тоне не было ни жалобы, ни упрека. Он только спрашивал, хотел знать.
– Другого выхода не было, отец… Голос Юсуфа был тверд и спокоен.
Оба молчали. Они чувствовали, что поняли друг друга и больше ничего говорить не нужно.
Исмаил, сидевший на корточках, выпрямился.
– Ты устал, бей?
– спросил он.
– Может, принести немного «горькой водички»?
– Принеси, - смеясь, ответил каймакам.
За долгие годы службы он узнал, что в шиитских (Шииты - последователи одного из двух направлений в исламе. В Турции их также называют - кызылбаши (красноголовые)) деревнях люди более опрятны и искренни и придерживаются более широких взглядов на веру. Объезжая деревни своей округи, он всегда предпочитал останавливаться у них. Саляхаттин-бей даже сам удивился, как это он сразу не понял, что попал в селение кызылбашей, а догадался только тогда, когда Исмаил спросил его, не принести ли «горькой водички». Он должен был бы понять это по открытому, смелому и уверенному виду паренька.
Каймакам налил немного ракы из маленького кувшина в продолговатую плошку и выпил. Бросил в рот несколько фисташек. «Горькая водичка» быстро согнала с него усталость, приятно взбодрила. Сверкнув глазами, каймакам заявил Юсуфу:
– Завтра я отвезу вас в Эдремит.
– Что нам делать в Эдремите?
– А что вы будете делать здесь?
– От продажи олив и пшеницы у меня осталось двенадцать золотых лир. Было четырнадцать. Одну я послал в Эдремит извозчику, другую разменял здесь. Поеду в Айвалык, куплю на эти деньги лошадь и повозку, буду работать. Если заработаю, куплю вторую лошадь, может, и на рессорную повозку хватит.
– Не болтай… Муаззез к такой жизни не привыкла… Да и на кого ты ее оставишь, когда пойдешь работать? Думаешь, тебе в Айвалыке сладко будет? Слыхал ты хоть раз, чтобы там приютили мусульманина?
– Поеду в Дикилие, в Измир… А нет - в Балыкесир!
Саляхаттин-бей осушил вторую плошку, прислонился к стене и спросил:
– А Эдремит чем плох? Возвращайся, я куплю тебе и рессорную повозку, и лошадей. А может, найду тебе какое-то другое дело!
Юсуф хотел было что-то возразить, но Саляхаттин-бей остановил его жестом руки.
– Погоди, не отвечай, - и, наклонившись к нему, добавил: - Ты думаешь, я сюда от радости прикатил? Неужто вы оставите меня одного? Разве этого я ждал от тебя и от дочери? Как же вы уедете, бросив меня на Шахенде? Кто у меня есть, кроме вас… А ведь это последние дни моей жизни… Конечно, я могу, Юсуф, если захочешь, остаться здесь с вами. Но тогда тебе придется кормить и жену, и меня!..
Юсуф растерялся, но понял, что каймакам сказал это не в шутку и не спьяна, а заранее обдумав.
Если бы Юсуф был совершенно свободен в своих поступках, то у него не было никакого права разлучать этого человека с дочерью. Не в силах скрыть последнюю мучавшую его мысль, он сказал: