Загадочные женщины XIX века
Шрифт:
Когда он закончил свою речь, председатель Собрания объявил:
— Заседание будет продолжено, когда президент Республики покинет Собрание.
Тьер вскочил:
— А если я займу президентскую трибуну?
— Я прикажу вынести ее! А также, если понадобится, и все остальные трибуны! — последовал ответ.
За выражение недоверия президенту проголосовало 360 человек при 344 голосах против.
Президент вернулся домой взбешенный.
— Я сформирую новое правительство…
Мадам Тьер почувствовала и себя оскорбленной решением
— Нет, — сказала она, — не нужно создавать нового правительства. Нам нанесли обиду, и мы уедем… В противном случае мы вскоре подвергнемся новым нападкам.
В тот же вечер под напором жены Тьер подал в отставку.
В то время, когда Тьер решил уйти с политической арены, а его жена паковала посуду, скатерти — все, вплоть до дверных ручек, — собираясь покинуть префектуру Версаля, Собрание обдумывало кандидатуру нового главы государства. В 11 часов вечера убежденный монархист Патрис Мак-Магон, герцог Маджентский, был избран президентом исполнительной власти.
Правые ликовали.
— Как только легитимисты и орлеанисты договорятся, Генрих V займет престол, — говорили они.
Гамбетта был изумлен решением Собрания. Он, как и другие республиканцы, был не подготовлен к стремительности действий правых.
Прямо с заседания Собрания он отправился к Леони Леон. Он метал громы и молнии.
— Я этого так не оставлю! Какой-то солдафон, поповский прихвостень, лакей Наполеона III, жалкий шотландец будет возглавлять наше правительство! Это плевок в лицо нации!
В гневе депутат совсем позабыл, что в нем самом течет итальянская кровь, но злословие доставляет такое наслаждение всякому политику!
Леони успокаивала его:
— Нет, ты должен быть осторожным. Быть может, мы находимся накануне государственного переворота. Стоит ли рисковать? Тебе придется защищать своя идеи, а это гораздо сподручнее делать на свободе, чем в тюрьме. Нужна осмотрительность. Тебе придется быть сдержаннее на трибуне. Лучше, если ты ограничишься только статьями, но отсылать в типографию их можно будет только после того, как ты тщательно взвесишь каждое слово…
Гамбетта был тронут этими мудрыми речами. Он обещал проявить осторожность и в течение ближайшего времени заниматься исключительно своей газетой «Ля Репюблик Франсез».
Он сдержал свое слово, перестал появляться в Собрании и, в ожидании лучших дней, много путешествовал.
Леони воспользовалась этой паузой, чтобы обработать своего толстого возлюбленного. Она терпеливо внушала этому вольнодумцу, заявившему: «Клерикализм — вот истинный враг!» — мысль о религиозной терпимости и даже об уважении папства.
Этой женщине он писал: «Ты для меня — самая мудрая и надежная советчица, моя муза, вдохновительница, тебе я обязан своими самыми удачными шагами…» Или: «Мое чувство к тебе больше, чем любовь, — я слушаюсь тебя». Она как-то призналась Габриелю Аното: «Заметными изменениями в политических взглядах он целиком обязан мне. Поверьте, я не хвастаюсь. У меня есть тому доказательства,
Гамбетта целиком положился на свою мудрую любовницу. Он даже стал воспринимать ее как свой талисман. Он писал: «Твое появление было хорошим предзнаменованием: день начался удачно. Любовь поддерживает меня, и я взываю к ней, когда отправляюсь на бой».
Или: «Ты даешь мне силы для борьбы. Тебе я обязан своими триумфами и в глубине сердца понимаю, что только под твоим крылышком я могу достичь успеха».
Или: «Я так привык советоваться со своим оракулом, что не могу надолго отлучаться от него. В моей любви теперь присутствует большая доля фетишизма, и к этому нужно привыкнуть, каким бы требовательным я ни стал…».
Или, наконец: «Я люблю и благословляю тебя, как больной, исцелившийся благодаря чуду, может любить и благословлять своего идола, своего Бога. По сути, ты и есть моя единственная религия, единственная опора в моей жизни…»
Естественно, этому ангелу-хранителю, талисману, фетишу, помогавшему ему во всем, регулярно воздавались пышные почести.
Три раза в неделю Гамбетта инкогнито приезжал на улицу Бонапарта, чтобы припасть к Леони, как богомольцы припадают к ногам статуи святого. Чаще всего он приезжал по вторникам. В такие вечера лестница освещалась маленькой лампочкой…
Нельзя сказать, чтобы эти визиты оставались совершенно незамеченными. Напротив дома, где жила Леони, находилась канцелярия, и клерки, обратившие внимание на хорошенькую соседку, пялились на нее из окна, отдыхая от переписки бумаг. Один из них, Гастон Жоливе, в «Воспоминаниях одного парижанина» описывает детские трюки, к которым прибегал Гамбетта, чтобы остаться не узнанным. Вот что он сообщает:
«Когда Ружо (начальник канцелярии) отлучался, чтобы встретиться с клиентами или же во Дворец, я подходил к окну, отодвигал занавески и наблюдал за тем, что происходит в доме напротив. Мелькавший в окнах верхнего этажа женский силуэт навевал мысли о сочинениях Мюссе.
Женщина, приподняв занавеску, смотрела в небо. На какую-то минуту мне становилось видно ее лицо, но она, заметив мой любопытный взгляд, быстро скрывалась в глубине комнаты. Вряд ли я смог бы узнать ее на улице. Как-то Ружо, застукав меня за этим занятием, сказал:
— Закройте окно! Нечего пялиться на эту шоколадку!
Немного позже он рассказал мне то, что утаил в тот день, когда таким образом охарактеризовал эту даму с улицы Бонапарта. «Шоколадка» была та самая мадам Леон, о которой все говорили как о любовнице Гамбетты, Я сразу же вспомнил, что много раз видел на улице толстого господина, который обычно держался за щеку, словно у него был флюс. Впоследствии, на вершине политической карьеры, он перестал скрывать свои похождения и, нисколько не стесняясь, останавливал экипаж с трехцветной кокардой прямо перед дверями возлюбленной…»