Женат на собственной смерти (сборник)
Шрифт:
— Вы что, опозорить меня хотите? — громко возмутилась Кира. — Сама справлюсь, не маленькая! Веток только надо побольше собрать и под колесо сунуть. А если не получится, я с домкрата попробую…
— Ну давай, пробуй!
Ворохтин отключил радиостанцию и посмотрел на часы. Без четверти шесть! Пятнадцать минут до начала связи с островами.
Он кинулся на спасательную вышку, поднялся наверх и взял у наблюдателя бинокль.
— Что это ты так запыхался? — спросил наблюдатель. — Голую женщину увидел?
Ворохтин молча рассматривал призрачные
Чуть дальше и правее — Второй. Лагутина увидеть невозможно, даже если бы в распоряжении Ворохтина был телескоп. Зеленая униформа растворяется в лиственной массе, словно кусок сахара в стакане чая. Третий и Четвертый стоят обособленно, разделенные небольшим проливом. Пятый в бинокль различить довольно трудно, он сливается с береговой полосой, и точно определить его границы почти невозможно…
Ворохтин чуть повернулся и посмотрел на лодочную станцию. Казалось, что стекла бинокля запотели. Густой туман серыми смазанными полосами накрыл детский лагерь и большую часть озера. С трудом можно было различить лишь темную полоску причала. Все остальные детали были словно смыты скипидаром с полотна художника.
— Случилось что-нибудь? — уже с нотками озабоченности спросил наблюдатель, пялясь на туманные очертания островов. Ворохтин вел себя необычно, и это его насторожило.
— Не знаю, — ответил Ворохтин, возвращая бинокль.
— Опять интуиция?
Без пяти шесть! Робинзоны уже должны приготовиться к сеансу связи, еще раз продумать, о чем они собираются рассказать и что показать. Они наводят камеры туда, где будут сидеть, насколько это возможно, приводят в порядок свой внешний вид, стараются улыбаться, проверяют, звонко ли звучит голос. И все это для того, чтобы убедить миллионы болельщиков в своей несокрушимой воле к победе.
Ворохтин настроился на волну Бревина.
— Спасательная служба на связи! У вас все в порядке? — спросил он.
— Конечно, — не совсем уверенно и удивленно ответил Бревин. — А что, собственно, случилось?
— Ничего не случилось, — как можно естественней ответил Ворохтин. — Формальная проверка.
Ботаник долго не отвечал на вызов, и у Ворохтина уже заныло от напряжения под ложечкой.
— У меня все по плану, — наконец флегматичным голосом ответил он на вопрос Ворохтина. — Делаю голубцы из листьев одуванчика и муравьиных яиц. Надеюсь, зрителей не будет тошнить?
— Лодки поблизости не видно?
— Лодки? Да тут такой туман, что я своей руки не вижу, — явно преувеличил он.
Лагутина, как и его соперников, также ничто не беспокоило.
— Холодно и одеяло промокло, — равнодушно сказал он. — А в остальном — полный
— Пожалуйста, постарайся держать ракетницу при себе, — как о чем-то заурядном, попросил Ворохтин. — И если произойдет нечто нестандартное, немедленно подай сигнал.
— Не совсем понимаю, о чем вы говорите, — зевая, ответил Лагутин. — Но ракетница всегда при мне.
— Глаз не спускай с островов! — назидательно сказал Ворохтин наблюдателю и побежал вниз.
Аппаратная уже была готова к связи с робинзонами. Три монитора уже светились, но на экранах пока была только «кашка». Техник, сидящий за пультом, опустил пальцы на рычажки и кнопки. Саркисян с микрофоном в руках сидел рядом с ним и смотрел на электронные часы, стоящие на монтажном столике.
— Время! — сказал он. — Общий вызов!
Техник нажал на кнопку, и радиосигнал со скоростью света полетел на острова.
— Внимание участникам «Робинзонады»! — сказал Саркисян. — Кто готов к выходу на связь с базой?
— Третий остров готов, — нараспев ответил Ботаник.
Тотчас на одном из мониторов появилось крупное изображение ладони, на которой лежал продолговатый зеленый сверток.
— Запись! — скомандовал Саркисян и снова включил микрофон: — Здравствуйте, Третий! Что это лежит у вас на ладони?
— Это голубец, — прозвучал голос Ботаника, усиленный и искаженный динамиками. — Сейчас я покажу, из чего он состоит…
Огромные пальцы шевелились на экране монитора, разворачивая лист. Отчетливо были видны грязные ногти, кожный узор на подушечках пальцев, мелкая и тонкая сеточка капилляров на листе одуванчика. Мизинец осторожно поддел край листа, и экран заполнила некая омерзительная субстанция, похожая на отварной рис.
— Неужели он это сожрет? — произнес кто-то.
— Не сожрет, так заставим, — отозвался Саркисян. — Соедините меня с Пятым!.. Бревин! Александр! Вы готовы?
Ворохтин стоял за бригадой и не сводил глаз с мониторов. Бревин с коричневым от глины лицом сидит под березой, привалившись спиной к стволу, и приветственно машет рукой… Огромный мизинец ворошит муравьиные куколки; они налипают на обгрызенный ноготь, под которым чернеет грязь… Лагутин, выпрямившись во весь рост, демонстративно выжимает одеяло, показывая, как оно вымокло в тумане. За ним, в самом углу экрана, темнеет давно потухшее кострище, а на скрещенных рогатинах висит девственно-чистый котелок…
Пять минут седьмого. Все в норме. Идет запись.
— …Сегодня утром я проколол шипом терновника новую дырку в ремне! — хвастался перед камерой Бревин.
— С какой стороны ремня, Саша? — вставил вопрос Саркисян. — Ближе к пряжке или наоборот?
И чего Бревин вдруг так смутился? Хороший, с юмором вопрос. На него отвечать — одно удовольствие! Можно неплохо повеселить зрителей. А Бревин стушевался, зачем-то торопливо опустил руки на живот, словно пытался спрятать что-то…
— Аналогов этому блюду нет ни в одной кухне мира, — сказал Ботаник, сунул «голубец» в рот и откусил.