Жертвы заветного сада
Шрифт:
– Я сгорел… О Боже, я горю!
Словно этот голос хотел умереть раньше его владельца. Всё это я хорошо помню, даже запах влажных трав и запах коровьего навоза – свежей его лепешки тут, неподалеку, она еще не успела засохнуть. И над ней вьются мухи, и я слышу их жужание и вижу их крылышки, у некоторых они такого цвета, что не скажешь, синие они или зеленые.
– Булут! Булут! Ты где?!
Голос теперь доносился яснее и говорил что-то новое. До сих пор он повторял только: «Я сгорел… О Боже, я горю!» А теперь он долетает откуда-то с ближнего холма или из лощины. Неужели, кроме
– Булут! Эге-гей! Ты где?
Опять этот голос, и он стал еще ближе, он уже не от ручья идет. И это не голос отца. Нет, не отцовский!
И вдруг я весь заледенел. Точнее, я пришел в себя и осознал, что я весь заледенел, так что даже и не мог встать со своего места. Неужели и раньше я принимал за него чьи-то чужие голоса?
С трудом я поднялся на ноги, в низинке, образованной руслом ручья. Я словно врос в землю, так трудно было выпрямиться. Осмотрелся и увидел, что ко мне идет Аршам. По траве, не по тропинке.
Я не ожидал его здесь. И, просто чтобы не молчать, крикнул ему:
– Эй! А ты что делаешь в этих краях, парень? – Я и в самом деле был удивлен.
– К тебе пришел! – ответил он.
Я еще был весь во власти тех воспоминаний о ручье.
– Тебе не идет быть таким заботливым, – сказал я.
– Время было. А когда оно есть, можно быть и заботливым.
Он какой-то расстроенный был. Неужели рухнули его планы отъезда?
– Нет, я серьезно. Чего это ты вдруг из деревни притащился в такую даль?
– Да не мог я на это смотреть!
– На что?
– А ты не знаешь?
– Нет. Я же тут с утра раннего. А что случилось?
– Да бык Маш-Энаята! Не знаешь, что ли? Тот, белолобый.
– Ну и что с ним? Подох?
– Нет, парень, – ответил Аршам. – Хотя я думаю, он бы сам предпочел подохнуть, чем дожить до этих дней…
Я ждал пояснений, но Аршам медлил. Поняв, что я ничего не знаю, решил потомить меня. А вообще он всегда такой. Спроси его, например, о дереве, так пока он не опишет все до единого листочка и сучка, он о самом дереве ничего не скажет. Поэтому я объявил ему:
– О чем бы ты ни рассказал, я выслушаю, но при условии: если ты сразу начнешь с конца.
Он махнул рукой:
– В деревне сейчас холостят быка Маш-Энаята!
– Нет! – невольно воскликнул я…
Я вспомнил, что этот зверюга-бык в последнее время всем давал жару. Мне самому он порвал или окровянил четыре пары штанов, или того заплатанного старья, которое я называю своими штанами. От рогов этого быка нигде и никому не было спасения! Сам хозяин, Энаят, постоянно хромал, а когда его спрашивали, где у него болит, лишь ругался и потрясал своей палкой.
– Так вот оно что!
– Да, брат, такие дела!
Аршам был так расстроен, что вначале не хотел ничего рассказывать, но постепенно разговорился и поведал обо всем: об оглушительном бычьем реве и о том, как люди из любопытства высыпали на крыши домов. Бык сегодня ни на кого не нападал, напротив, охотник сам стал жертвой. Мужчины завалили его на землю загона, покрытую навозом, и пытались спутать ноги, но не могли. Уж очень силен был бык, да и боялись они его! Пасть его была в пене, и тот
Друг мой Аршам не думал, что превращение быка в осла может быть столь некрасивым зрелищем, которое не вынесет даже такой жестокосердный человек, как он.
– Слышал бы ты его рев! Стены дрожали! Мне кажется, даже когда их на мясо забивают, нет таких мучений…
Оскалив зубы, Аршам шел сквозь овечье стадо, не глядя по сторонам, и от волнения прихрамывал. Такая у него была привычка: вздергивать вверх правое плечо, такой он был с детства, чуть кособокий, что ли. И вдруг он резко сменил тему разговора – это тоже была одна из его привычек:
– Повезло тебе, что Мир-Али далеко! Ты ведь спал, парень?
– Нет, куда там, – ответил я. – Разве можно тут спать? Чуть зазеваешься, овцы зайдут в люцерну, обожрутся, потом они лопнут.
– Значит, ты не спал?
– Говорю, не спал. Прилег просто.
– А голос мой не сразу услышал, негодяй!
Я рассмеялся:
– Я думал, только Миран ко мне придирается, а ты еще хуже!
Он тоже засмеялся:
– Да уж, натерпелся ты от него, это точно…
Я поднял с земли свой пастуший посох, и мы вместе с Аршамом обошли стадо, сгоняя разбредшихся овец кучнее.
– …Натерпелся? Это не то слово. Он меня сумасшедшим делает. Как замечу его издали, у меня в мозгу такое… Будто вижу убийцу моего отца. Знаю, что идет, чтобы цепляться ко мне. Сам Аллах бы, если бы захотел напоминать о своих благодеяниях так часто своим чадам, и то легче сказал бы: «Займись своими делами! Нам от тебя ничего не надо!»
– Да, характер у него не сахар. Разве не так? Ведь и Хадиша он поколачивает?
– Это да. Но как меня увидит, тут он весь злобой изойдет.
Солнце еще не поднялось в зенит. Со стороны гор дул мягкий ветерок, принося запах сжатых хлебных полей, запах распаренной, теплой земли. Пахло и картошкой: начало осени, время копать ее.
– Ты сам не даешь ему поводов, да?
Я почувствовал его иронию. Сегодня был один из тех дней, когда, кажется, полжизни отдашь за возможность поспать. Ветерок гнал по небу легкие облачка, которые порой закрывали солнце, бросая приятные тени.
– Да говорю же, я просто прилег. Задумался.
Он искоса посмотрел на мое заспанное лицо и на мои – наверняка – припухшие веки.
– Но выглядишь ты усталым.
– Полночи вчера картошку возили, – ответил я. – Как не устать! Домой пришли – все замертво упали.