Жестокие игры
Шрифт:
«Поздно, дорогой! — мысленно усмехнулся я. — Тебе надо было его вообще не включать. Факт! Ты-то думал, что имеешь дело с мальчиком для битья, а нарвался на несгибаемого обстояльствами разведчика. В этом была твоя главная ошибка. Бывает. И выключил ты магнитофон в самый неподходящий момент. В очень неподходящий. Ведь твой босс непременно захочет узнать, что я ещё о нем сказал интересного. И вряд ли поверит тебе на слово. Ты допустил большой ляпсус, милейший, и очутился, как говорится, интэр маллюм эт инкудэм (между молотом и наковальней). Сочувствую!»
Однако, поняв свою ошибку, господин вновь включил магнитофон.
— Откуда ты знаешь
И я понял, что наступил тот самый сомент, когда надо рисковать самым решительным образом, идти, что называется, — ва-банк. «Или грудь в крестах, или голова в кустах». Другого не дано. Надо было как следует задеть самого босса, до основания тряхнуть его самолюбие. Рисковано? Согласен. Но уж очень заманчиво. Вдохновенно ответил:
— Я этого не знаю, а лишь предполагаю. Мой умозрительный процесс, что, к сожалению, вам неведомо, привел меня к подобному выводу. У кого могут служить подобные хомо вульгарис с мышлением пятилетнего ребенка и с манерами ломового извозчика? — спросил я себя. Ответ напрашивался сам собой. Квалис рэкс, талис грэкс (каков пастырь, таково и стадо). А говоря по-русски — «каков поп, таков и приход». Понятно?
— Парни! — заорал он благим матом.
Его подручные ворвались в зал, готовые выполнить любой приказ шефа. Он указал на меня и коротко сказал:
— Действуйте!
Их не нужно было долго упрашивать и они тут же принялись за дело. Поначалу они избивали меня исключительно руками. Один поддерживал меня сзади, а другой отрабатывал на мне приемы рукопашного боя. Затем они поменялись. А когда оба притомились, бросили мое вялое и податливое тело на пол и принялись отделывать его пинками. А потом я уже ничего не помнил.
Очнулся я от резкого запаха нашатыря, и обнаружил себя лежащим все на том же полу. Ныло тело, шумела голова, звенело в правом ухе. В детстве, когда звенело в ухе, мы, пацаны, загадывали желание и просили кого-нибудь отгадать в каком ухе звенит. Если угадывали, то верили, что желание неприменно сбудется. Вспомнилось детство, родное и такое теперь далекое село Спирино, родители. В сознании всплыли есенинские строчки: «Бедные, бедные родители! Вы наверно стали некрасивыми. Все также боитесь лешего и болотных недр... О, если б вы знали, что сын ваш...», что сын ваш, без достаточных к тому оснований слишком уверовавший однажды в свою счастливую планиду, теперь, как выброшенная на берег медуза, лежит беспомощный и жалкий, ни в состоянии пошевелить ни одним членом.
— Очнулся, шеф, — доложил тот из боевиков, кто имел преимущественное право голоса.
— Посадите его, — распорятился тот.
Меня подхватили под мышки, легко подняли и посадили на диван, прислонив для большей устойчивости к спинке. Но голова моя была настолько тяжелой, что тут же безвольно повисла, уперевшись подбородком в грудь. Глаза самопроизвольно слипались.
«Хорошо бы сейчас поспать минут шестьсот, — подумал с тоскою. — Или, хотя бы, полежать.»
— Желаете ли продолжить «беседу» с моими ребятами, Максим Казимирович? — донесся до меня сквозь дрему хорошо поставленный голос оперного дива.
Я поднял голову и разлепил тяжелые веки. В зыбком колеблющемся призрачном свете, я с трудом разглядел вполне конкретного шефа безопасности конкурирующего предприятия, любителя аргумэнтум ад рэм (палочного аргумента). За время моего избиения он успел «почистить перышки» и вновь стал походить на гангстера
И тут поймал себя на мысли, что жалуюсь самому себе на жизненные обстоятельства. Это разозлило и привело меня в чувство. Ну, во-первых, меня никто не понуждал браться за столь опасное и трудное дело. Шел я на это по доброй воле и собственному разумению. Во-вторых, жаловаться на обстоятельства — привилегия слабаков. Настоящие мужики должны быть выше этого. В-третьих, временная слабость может перерасти в слабость постоянную. А это уже душевный надлом и все, связанные с ним неприятности. Мне это надо? Нет, мне этого не надо. Я взял себя в руки и попытался изобразить на лице беспечную улыбку. Что из этого получилось — не мне судить.
— А вы, Ушат Настырович, считаете, что я могу из этих приматов, — я указал на боевиков, — сделать людей? Полноте. Вы, вероятно, пошутили. Они обижены ещё при рождении. А там где поработали боги, человеку делать нечего. Поэтому, считаю беседу с ними совершенно бесполезной и безрезультатной. Вы все поняли или требуется повторить?
Его, обращенный ко мне, глаз налился теперь лютой злобой. Вслед за этим раздался звериный рык:
— Молчать, сука!
— Хорошо, — тут же согласился я. — Так бы сразу и сказали. Зачем кричать и портить нервы, когда можно обо все договориться по хорошему. Верно?
Бушевавшая в нем ненависть ко мне окончательно смяла его личность, изуродовала лицо, а затем и тело. И он стал походить на страдающего за кулисами песенного арлекина, завидующего силачам. Такой разнесчастный, обреченный до конца дней своих смешить почтенную публику.
— Молчать! — затопал он ногами, трясясь так, будто ехал на велосипеде по Потемкинской лестнице.
— Вы, сударь, недалеко ушли от своих помощников. Если они яркие представители мезозойской эры, то вы прибыли к нам из юрского периода. Разница всего каких-то сто семьдесят — сто восемьдесят миллионов лет. Вы ведь совершенно не понимаете человеческих слов.
Он подскочил ко мне и уже замахнулся, чтобы ударить, но в последний момент раздумал. Вместо этого очень удивил меня вопросом:
— За что ты получил от Потаева миллион долларов?
Если они и это знают, то плохи мои дела, из рук вон. Надо «колоться». Персонаж, которого я играл, в подобном моменте обязательно бы сказал: «Не долго музыка играла. Не долго фраер танцевал». Хорошо, что я о нем вспомнил. Надо напомнить им о своем «лагерном» прошлом.
— Туфта это, начальник. Та меня на гоп-стоп не бери. Ты забивай «баки» своим шимпанзе, — я кивнул на боевиков, — а мне не надо. Миллион долларов! Да если бы у меня был миллион, то я бы сейчас здесь с тобой не разговаривал, а давно бы слинял на цивилизованный Запад. Понял?