Журнал «Вокруг Света» №07 за 1972 год
Шрифт:
Еще раз запускали движок, когда увидели, как от загона, увязая в песке, бежит помощник Чарымурата, сухощавый и длинный Бекназар. Все глядели только на него: что еще там?
— Пойдем, — кивнул Чарымурат.
Остановив движок, за нами потянулись остальные, хотя сразу выяснилось, что нужды в помощниках уже не было. Верблюдица лежала на боку, роняя на желтый песок изумрудную пузырчатую пену. Подняться она не могла, потому что трое мужчин с бритыми головами, они блестели на солнце, навалились ей на спину. Все трое, тяжело дыша и с открытым страхом в глазах, не давали ее огромному телу встать.
Со всей серьезностью Чарымурат утверждал, что верблюдицу заставляет это делать стыд, знакомый орванам, как и человеку. Быть может, даже больше. Те из верблюдов, кто не испытывал стыда, были для него уродами, и таких почти не было. Без тени сомнения он наделял орвана незлобивостью, покорностью и нежностью. Даже в том, что орван носит своего ребенка очень долго, целых тринадцать месяцев, Чарымурат видел какое-то явное, но невидимое всем достоинство, не позволяя никому в этом сомневаться.
— Не то что уважает человека, — говорил он. — Бережет... Вот двугорбый — злой. Это Сн плюется. Не знают, путают, — бросал он с обидой и неприязнью, словно на нем одном лежала добровольная и тяжелая обязанность защитить верблюда от худой, бестолковой славы.
Верблюдица все хотела освободиться от боли, бирюзовые в солнце пузыри лопались на песке без звука, и не глядеть на ее муки, однажды подойдя и увидев их, было нельзя. Каждому, кто видел их, хотелось, чтобы муки эти кончились и для него, стоящего рядом и только наблюдающего. Уйди — и они для тебя не кончатся. И все стояли — бессильные и стыдно праздные.
Когда же я увидел верблюжонка на руках Чарымурата, то единственно не мог понять, когда он успел снять рубашку. По пояс голый, он уже шел, неся верблюжонка, и тот свешивался — головой и ногами — не вздрагивая, неживой, тряпочный. Чарымурат шел за верблюдицей. Ее никто не гнал, но она шла — еще тик бежал по ее ногам — прямо к выходу и оглядывалась, взревывая, на Чарымурата. Уже бережность была в ее голосе.
Так они вышли за ворота, удаляясь все дальше и дальше в пески, и на порядочном расстоянии, как на привязи, за ними шли все мы. Теперь и верблюды в загоне, только что прижимавшиеся к крепостной стене в страхе перед тем, что происходило, словно по команде, развернулись и двинулись к выходу. Они шли по следам счастливой верблюдицы, пока дорогу им не преградили ворота. Их закрыл Бекназар.
Верблюдица вела Чарымурата на запад от Сагар-Чага. Полдень миновал, и на восточной стороне, где росли соленые кусты саксаула и гребенчука, она не могла пастись. Только до обеда верблюды едят соленые листья, потом переходят на западную сторону, к зарослям верблюжьей колючки. «Она кажется им сладкой», — говорил мне Чарымурат.
И тут верблюжонок на руках Чарымурата шевельнулся. Он вздрогнул, снова опал и задрожал уже живо и радостно. Ноги
Прошло не больше трех минут, как он появился на свет, а он хотел встать. Мать лизала его, отворачивалась, делала вид, что уходит, и оглядывалась. «Идем, — звала она. — Пойдем со мной». Она хотела увести его от нас, присевших невдалеке на корточки, а он падал. И снова она его облизывала — не кричала, звала.
Он встал и стал похож на страуса.
Когда же он нашел наконец то, что искал, уткнувшись в живот матери, Чарымурат неожиданно заговорил:
— Все как у человека. Даже болезни... Чума была в шестьдесят пятом году, все на ногах перенесли. И вирус такой же. Как у человека.
Один из сидевших сказал что-то. Мне показалось, возразил.
— Вот про змей говорит, — кивнул Чарымурат.— Тоже все непонятно. То ли они их чуют, то ли змеи сами не хотят с ними связываться... Только ни один не умер от укуса змеи. Никогда не было.
Он помолчал и опять пожал голыми плечами:
— А может, и кусают, только на них не действует... А этот длинноногий, гляди-ка!
— Да, — подтвердил Бекназар. — Длинноногий будет.
— Как его будут звать? Имя как дают? — спросил я.
— А вот так, — улыбнулся Чарымурат. Я не понял.
— Сам смотри, — засмеялся он. — Длинноногий будет.
«Длинноногий» упал на колени. Медленно, счастливый, закрыл глаза.
...Ночью мы лежали с Чарымуратом рядом. Постелили нам прямо на полу, так что, закинув голову, можно было видеть звезды в распахнутом окне. Из ночи лился холод и звуки пустыни: что-то шуршало, вскрикивало и гасло.
Чарымурат лежал неподвижно и говорил, а я видел в темноте ночи все, что возникало у него в словах:
— Мы покупали их в Ербенте, под Ашхабадом. Почти пятьсот километров....
И я видел верблюдов, которых они купили: их вели через пустыню в Сагар-Чага.
— Они не забывают родину почти всю жизнь. Но это так далеко... Не пятьсот, пятьсот сорок даже.
Кто-то опять вздохнул за окном в песках.
— Может, закроем?
— Не надо, — попросил я.
— Мы разбили их на три стада. Потом прошел год. И как это бывает чудно — сошлось все в одну ночь. Как они сговорились, непонятно! Утром увидели, что в двух загонах осыпалась яма, проход получился, а в одном загоне — проволоку я тогда придумал, но прибили плохо — упала она.
Я знал, что если верблюды у поселка, то на ночь стадо ставят в загон — просто место, окруженное неглубокой ямой, человеку по колено. Верблюды не смеют ее переступить, и никто не может понять почему. Знал я и как Чарымурат вместо ямы — ее все-таки трудно копать в песке — придумал окружать загон проволокой. Любой верблюд мог свободно перешагнуть через нее и уйти, но ни один еще никогда не переступил.
— Так вот, сошлось все в одну ночь. Они собрались вместе — надо же было ждать этой ночи целый год! — и ушли в Ербент. Догнать их было нельзя. Если они бегут, их нельзя догнать. Они знали все колодцы на всем пути и обходили те, где были люди. Они к ним даже не приближались...