1919 (др. изд.)
Шрифт:
Доктор Этвуд был настоятелем англиканской церкви св.Гавриила. Дик пел там в хоре каждое воскресенье по два раза, в то время как его мать и брат Генри, который был на три года старше его и служил в Филадельфии в чертежном бюро и приезжал домой только в конце недели, сидели на удобной скамье. Мама любила церковь св.Гавриила, потому что все в ней было на английский лад, крестные ходы и даже ладан. А Дик ненавидел ее за то, что он должен был петь в хоре и беречь свой стихарь, и у него никогда не было карманных денег, и он не мог играть в кости за скамьей в ризнице, и ему вечно выпадало сторожить у двери и шептать: "Прячьте", когда кто-нибудь входил.
Однажды в
– Леона, - сказала она взволнованным и укоризненным тоном, - он здесь.
– Кто, дорогая Беатриса?
– Ты сама знаешь... Я не знаю, что делать... Он говорит, что ему нужно повидаться с тобой. Я просила его обождать внизу, в передней, из-за... э-э... наших друзей.
– Господи боже мой, Беатриса, неужели я еще не достаточно страдала из-за него?
Мама опустилась в передней на скамейку под оленьими рогами, служившими вешалкой для шляп. Дик и Генри удивленно смотрели на бледные лица женщин. Тетя Беатриса поджала губы и сказала неприязненно:
– Дети, пойдите-ка пройдитесь по улице. Прямо невозможно - два взрослых лодыря весь день бродят по дому. Ровно в половине второго будет обед, и вы вернетесь... А теперь марш.
– Что случилось с тетей Беатрисой?
– спросил Дик, когда они вышли на улицу.
– Спятила, должно быть... Терпеть ее не могу, - сказал Генри высокомерно.
Дик шел, ударяя носками по панели.
– Послушай-ка, сходим выпьем содовой... У Драйера замечательная содовая.
– Деньги есть?
Дик покачал головой.
– Не воображай, пожалуйста, что я тебя стану угощать... Черт возьми, до чего поганая дыра этот Трентон... Я видел в Филадельфии одно заведение минеральных вод, так там содовый сифон был длиной в полквартала.
– Да что ты!
– Держу пари, Дик, что ты не помнишь, как мы жили в Оук-парке... Да, Чикаго - это город!
– Конечно, помню... Мы с тобой еще ходили в детский сад, и папа там был, и вообще.
– Фу черт, как курить хочется!
– Мама заметит.
– А мне плевать, пускай замечает.
Когда они пришли домой, тетя Беатриса встретила их у парадной с кислой, как лимон, миной, и сказала, чтобы они спустились в нижний этаж. Мама хочет поговорить с ними. На черной лестнице пахло воскресным обедом и куриным фаршем. Они ползли вниз как можно медленней - должно быть, опять скандал из-за того, что Генри курит. Мама сидела в темной передней нижнего этажа. При свете стенного газового рожка Дик не мог разглядеть лицо мужчины. Мама пошла им навстречу, и тут они увидели, что у нее красные глаза.
– Дети, это ваш отец, - сказала она слабым голосом. Слезы потекли по ее лицу.
У мужчины была седая, бесформенная голова, волосы коротко острижены, веки красные и без ресниц, глаза того же цвета, что и лицо. Дик испугался. Он видел этого человека, когда был маленьким, только это не папа.
– Ради бога, перестань реветь, Леона, - сказал мужчина слезливым голосом. Стоя и разглядывая мальчиков в упор, он слегка пошатывался, словно у него подгибались колени.
– Славные ребятишки, Леона... Должно быть, они не часто вспоминают о своем бедном, старом папе.
Все четверо стояли,
– В-в-вы были больны?
Мужчина повернулся к маме.
– Ты им лучше все расскажи, когда я уйду... Не щади меня. Меня никто никогда не щадил... Не глядите на меня, как на привидение, мальчики, я вас не обижу.
– Нижнюю часть его лица передернула нервная судорога.
– Меня самого всю жизнь все обижали... Да, от Оук-парка досюда - далекий путь... Я только хотел поглядеть на вас, будьте здоровы... Я думаю, людям, подобным мне, лучше уходить черным ходом... Ровно в одиннадцать жду тебя в банке, Леона, больше я уже никогда ни о чем тебя не попрошу.
Когда открылась дверь и отраженный солнечный свет затопил переднюю, газовый рожок побагровел. Дик трясся от страха, что мужчина поцелует его, но тот лишь потрепал их дрожащей рукой по плечу. Одежда висела на нем мешком, и он, по-видимому, с трудом волочил ноги в широких ботинках по ступенькам, ведущим на улицу.
Мама захлопнула дверь.
– Он едет на Кубу, - сказала она.
– Больше мы его не увидим. Надеюсь, бог простит ему все, а ваша бедная мать простить не может. По крайней мере он вырвался из этого ада.
– Где он был?
– спросил Генри деловым тоном.
– В Атланте.
Дик убежал наверх, на чердак, в свою комнату, и, всхлипывая, повалился на кровать.
Ни тот ни другой не сошли вниз к обеду, хоть они и были голодны и на лестнице вкусно пахло жареными цыплятами. Когда Перл мыла посуду, Дик спустился на цыпочках в кухню и выклянчил у нее целую тарелку с жареным цыпленком, фаршем и картошкой; она сказала, чтобы он шел на задний двор и ел поскорей, потому что у нее сегодня выходной день и ей нужно еще перемыть всю посуду. Он сел на пыльную стремянку в буфетной и стал есть. Он с трудом глотал куски, его горло как-то странно окостенело. Когда он кончил есть, Перл заставила его вытереть вместе с ней тарелки.
Летом его устроили мальчиком на побегушках в небольшую гостиницу в Бей-Хеде, которую содержала одна дама, прихожанка доктора Этвуда. Перед отъездом майор Глен и его супруга, самые почетные тетины постояльцы, дали ему бумажку в пять долларов на карманные расходы и "Маленького пастуха грядущего царства" для вагонного чтения. Доктор Этвуд попросил его остаться в воскресенье после урока закона божьего и рассказал ему притчу о таланте 9 , которую Дик и так знал назубок, потому что доктор Этвуд четыре раза в год произносил проповедь на эту тему, и показал ему письмо от директора Кентской школы о том, что в будущем году он будет принят стипендиатом, и сказал, что он должен усердно учиться, ибо господу угодно, чтобы каждый из нас трудился сообразно своим способностям. Затем он рассказал ему то немногое, что следует знать подрастающему мальчику, и сказал, что он должен избегать соблазнов и оставаться чистым душой и телом, дабы достойно служить господу и блюсти себя для той прелестной чистой девушки, которая некогда будет его женой, все же прочее неизбежно приводит к помешательству и болезням. Дик ушел с горящими щеками.
9. Имеется в виду евангельская притча о рабах, из которых двое пустили данные им таланты в дело и разбогатели, а третий зарыл свой талант в землю (Матф., гл.25, ст.14-30).