Анатомия убийства. Гибель Джона Кеннеди. Тайны расследования
Шрифт:
Он, по словам его коллег, был гораздо больше озабочен тем, что комиссия намерена переписать или даже удалить его черновую главу о мотивах, побудивших Освальда к убийству президента. Либлер неделями корпел над черновым текстом, и теперь – в основном по настоянию Редлика, как он полагал, – большая часть с таким трудом написанного им будет нещадно вымарана редактором из заключительного отчета5. Редлик и Рэнкин сочли, что черновик Либлера скорее походил на попытку психоанализа умершего и что комиссия едва ли согласится с выводом Либлера о том, что марксистские взгляды Освальда и его симпатии к Кастро имели какое-то отношение к его решению убить Кеннеди. Рэнкин полагал, что вовсе не марксизм, а желание Освальда прославиться было более
Текст, написанный Либлером, раздали членам комиссии. Форд передал свой экземпляр Фрэнсису Фэллону, молодому мичиганцу, студенту Гарвардской школы права, который по поручению Форда изучал материалы комиссии6. В конце июля Фэллон вернул черновик Либлера с сопроводительным письмом, в котором говорилось, что Форд не озаботился прочесть его. Черновик «очень плохо составлен и, согласно Редлику, его следует полностью переписать».
Летняя поездка Либлера в Новый Орлеан и Даллас дала ему возможность подумать над чем-то, кроме внутренних дрязг в комиссии. Закончив опрос свидетелей в Новом Орлеане, он полетел в Техас, чтобы встретиться с Сильвией Одио и Мариной Освальд. 22 июля, в среду, он собирался большую часть дня отвести на переговоры с Сильвией Одио в офисе федерального прокурора США. А в пятницу намеревался выслушать показания и Марины, которой предстояло более подробно ответить на вопросы в связи с покушением на Уокера, а также рассказать о пребывании ее мужа в Новом Орлеане.
Одио рассказывала, что очень нервничала из-за предстоящей встречи, которая была назначена на 9 часов утра, и очень боялась опоздать. Когда она вошла, многие из присутствующих невольно обратили на нее взгляды. Она оказалась даже еще красивее, чем на фотографиях, которые Либлеру показывали в Вашингтоне.
– Мы хотели бы задать вам несколько вопросов в связи с тем, что вы, возможно, видели Ли Харви Освальда, – начал Либлер7.
– Для начала давайте я расскажу вам о письме, которое отец прислал мне из тюрьмы. Вот оно.
С этими словами Сильвия вручила ему короткое, всего на страничку, письмо от 25 декабря, написанное по-испански8. В этом письме, адресованном Сильвии и еще девятерым его детям, ее отец желал им счастливого Рождества. Правительство Кастро, как правило, запрещало политическим узникам переписку, исключение делалось только для праздничных поздравлений: по одному для всей семьи.
Это письмо очень важное, объяснила она, потому что в нем ее отец отвечал на вопрос, который она задала ему в письме, отправленном еще в октябре – за месяц до покушения на Кеннеди. Тогда она упомянула о странном американце, который заходил к ней с двумя приятелями-латиноамериканцами, – судя по всему, это был Освальд с товарищами. Она спрашивала отца, действительно ли он знает этих троих. В своем письме отец ответил, что не знает их и что ей следует быть настороже. «Скажи мне, кто этот человек, уверяющий, что он мой друг, – писал отец. – Будь осторожна». Это письмо придавало убедительности ее рассказу и, кроме того, судя по всему, служило дополнительным доказательством, что встреча в квартире Одио действительно имела место.
Во время дачи показаний Одио производила впечатление умной женщины, уверенной в собственной правоте. «Может, Одио говорит правду», – подумал Либлер, удивляясь, почему ФБР так настаивало на том, что она ошиблась. Сотрудники ФБР не приняли во внимание ее историю, поскольку не сомневались, что в то время, когда, по словам Одио, Освальд побывал у нее в квартире, он находился в Мексике. После нескольких месяцев общения с представителями ФБР Либлер не спешил принимать на веру все, что сообщают агенты Бюро. Может, в ФБР перепутали даты или маршрут Освальда во время
То, что произошло в Далласе вечером в день показаний Одио, она хранила в тайне много лет, как говорила впоследствии9. Она решила никому не рассказывать об этом, опасаясь скандала, который мог бы повредить ей и ее близким, не хотела конфликта с Либлером.
Либлер, сказала она, пытался ее соблазнить. Неприятности начались сразу после дачи показаний, когда Либлер предложил ей поужинать вместе. «Я удивилась, но все еще силен был страх, и я согласилась», – призналась она. Они поужинали в отеле «Шератон», в деловом центре Далласа, где Либлер остановился, и за столиком к ним подсел мужчина, в котором она признала одного из адвокатов Марины Освальд; годы спустя она уже не могла припомнить его имя.
«За столом они с адвокатом переговаривались о чем-то своем, недомолвками, – вспоминала Одио. – Мне показалось, они не хотели, чтобы я понимала, о чем они говорят». Вскоре, однако, разговор перешел в ожесточенный спор, и Либлер, обернувшись к Одио, строго спросил, всю ли правду сказала она во время дачи показаний. Он предположил, что она о чем-то умолчала, может быть, о своем участии в антикастровских группировках. «Я ничего не утаила», – ответила она. Ей казалось, что Либлер затеял некую «игру», чтобы проверить, насколько ей можно доверять. Он «стал запугивать меня, угрожая проверкой на детекторе лжи».
Все трое были навеселе, вспоминала она. Либлер, похоже, надеялся, что, «если ему удастся подпоить меня, у меня развяжется язык и я выболтаю всю информацию, которую якобы скрываю». Одио, по ее словам, была рада, что ограничилась одним бокалом – она заказала лишь «Кровавую Мэри». «Слава богу, я не пьяна», – подумала она тогда. И еще одна мысль ей запомнилась: «Сильвия, – сказала она себе, – держи рот на замке. Правда им не нужна».
Либлер продолжал расспросы и попытался завоевать ее доверие некой фразой, которая бросала тень на работу комиссии. Она вспомнила, что Либлер сказал своему собеседнику-адвокату: «Если мы действительно выясним, что это заговор, будьте уверены, что по приказанию председателя Верховного суда мы благополучно упрячем это под сукно». (Много лет спустя следователь от Конгресса спрашивал Одио, действительно ли Либлер говорил такое. «Да, сэр, – ответила она, – могу поклясться, именно так он и сказал».)
После ужина адвокат отправился домой, а Либлер попросил ее подняться с ним в его номер, чтобы посмотреть фотографии, относящиеся к расследованию. «Он пригласил меня к себе в номер», – рассказала она, признавая, что вовсе не была такой наивной, она догадывалась, что приглашение Либлера на самом деле не имеет отношения к работе комиссии и что он воспользуется поводом, чтобы соблазнить ее.
«Я пошла с ним, – вспоминала она. – Вошла в его комнату. Хотела посмотреть, как далеко готов зайти правительственный следователь в работе со свидетелем». Оказавшись в номере, Либлер, по ее словам, «стал делать намеки». «Конечно, ничего между нами не было, я все же была в здравом уме… <…> “Вы с ума сошли”, – сказала я ему».
Она говорила, что Либлер пытался подольститься к ней, сказав, что его коллеги в Вашингтоне завидуют ему. «Он намекнул, что в комиссии Уоррена видели мою фотографию и отпускали всякие шуточки, мол, повезло тебе, Джим: с такой красавицей встретишься, и всякое такое».
Одио сказала, что была потрясена, обнаружив, что, будучи важным свидетелем в деле о расследовании убийства президента, она стала объектом сексуальных домогательств со стороны одного из тех, кому поручено расследовать это дело. «Я рассчитывала на предельно уважительное отношение, – отмечала она. – И совсем не ожидала сальных шуточек от комиссии по расследованию убийства президента. Для Либлера это была лишь игра… И меня использовали как пешку в этой игре».