Ася находит семью
Шрифт:
— Жди, — распорядилась Татьяна. — Могу я спокойно уйти? Не надуешь?
Ася обиделась:
— Что же я, обманщица?.. Как все?
Оставшись одна, Ася вспомнила с тоской, как они вместе с матерью заглянули сюда, в актовый зал, восхитились высоким лепным потолком, красивым, хоть и затоптанным паркетом. Из стен, как и теперь, торчали железные костылики, и мать пояснила, что здесь, вероятно, висели портреты лиц царской фамилии.
Изваяние Карла Маркса по-прежнему стояло в углу у окна. Впервые такие бюсты появились в продаже к Октябрьским праздникам. Теперь рядом с ним повесили большую яркую диаграмму.
В живом Асином воображении возникла вьющаяся меж лесов и нив проселочная дорога и по краю дороги — книги… книги… Стало жаль, что в прошлый раз ничего не было известно про эти книги, мама могла бы подразнить ими милого дядюшку Василия Мироновича. Он здорово разозлился, когда мама после визита в Наркомпрос говорила, что у большевиков страсть к просвещению.
Сквозь распахнутые двери, как и в тот раз, доносились спорящие голоса, так же мелькали люди — то туда, то сюда. Про молодых, обязательно куда-то спешащих, напоминающих Андрея, мама сказала, что это скорей всего курсанты, что Наркомпрос понаоткрывал тысячу разных курсов. И вздохнула: «Счастливцы… Верят, что перевернут не только школу, но и весь мир».
Асю потянуло к окну. В прошлый приход, когда стекла еще не хватило морозом, можно было полюбоваться лицейским садом. Среди голых кустарников и деревьев бегали дети, швырялись охапками мокрых листьев. Асе захотелось немедленно увидеть этот сад в зимнем уборе. Она тщетно поскребла варежкой по шершавому толстому инею, затем догадалась взобраться на подоконник, отворить форточку.
Белели ветви деревьев, белел весь сад. Среди сугробов толкались дети с лопатами и метлами, расчищали дорожки. Много детей…
Кто-то сзади дернул Асю за пальто. Послышался тихий, но настойчивый голос:
— Слезай! Простудишься!
Обернувшись, взглянув на вошедшую, Ася мигом захлопнула форточку. Ослушаться было невозможно: та, что стояла перед ней, была несомненно учительницей. Не такой, какие бывали в московских гимназиях, а может быть, даже сельской. Верно! Откуда-то между Москвой и Рязанью! Из тех учительниц, которые, не повышая голоса, умеют добиться полного послушания. В этом-то Ася разбиралась! И одета, как учительница. Кофточка, закрытая до самого подбородка, темный длинный жакет, юбка почти до полу, еле видны ботинки, похожее детские, на низком каблуке. Глаза у нее не то что сердитые, но строгие и какие-то выпуклые. И сама, видно, усталая…
— Да слезай же! Свалишься!
Поспешно спрыгнув, Ася ушибла коленку, а главное, задела и без того ноющий локоть, но только чуть поморщилась и лихо поправила сбившийся набок капор. Вряд ли кто из учеников этой женщины решался хныкать в ее присутствии.
Ася сказала с деланной веселостью:
— А что? Баловаться нельзя? В саду полно ребят, а я и посмотреть не могу…
— Вот ты кого высмотрела, — улыбнулась женщина и сразу стала другой. Она как-то по-домашнему пригладила темно-русые волосы, прикрутила растрепавшийся пучок. — Понравились наши ребятишки?
— Как — ваши?
— У нас в Наркомпросе
Слово «интернат» было знакомо Асе. Она похолодела от страшной догадки.
— Могут сразу схватить?
— Кого?
— Меня. В приют. В интернат ваш несчастный.
Вспомнилось все: катушки, покорность Вари в присутствии Дедусенко, поход сюда, где сад полон интернатских. И еще эти при входе в Наркомпрос веселые рассказики про кучера, про темницу, это старание отвлечь ее. И обещание, взятое с нее Дедусенко, обещание, приковавшее ее к месту, отнявшее возможность удрать… Ловко!
Ася заметно изменилась в лице; та, кого она принимала за учительницу, спросила:
— Чего же ты испугалась? И как это ты очутилась у нас?
— Добрая фея привела.
— Кто?
— Большевичка одна. Хитрая. Как и все они, понимаете? — Черные глаза Аси вдруг сердито блеснули. — Вы чему смеетесь? Истинная правда! Вела меня сюда, а про интернат ни словечка. Зубы заговаривала.
— В интернате у нас все переполнено, глупая. Попросишься, не возьмут. А ты что? Ты в семье живешь или как?
Асина собеседница беспокойно оглянулась на дверь, было видно, что она не располагала свободным временем. Однако присела, выслушала Асины жалобы, затем сказала:
— Глупенькая… Бояться тут нечего. Для чего же сейчас так спешно создают детские дома? Чтобы всех вас сохранить. — Улыбка тронула губы говорившей. — Тоже большевистская хитрость.
Женщина немного помолчала, а потом осторожно спросила:
— Так кто же эта посторонняя женщина, что ради тебя пришла к нам?
— Так одна… Дедусенко… — Ася выложила все, что знала про Татьяну Филипповну. Последние слова произнесла, осуждающе поджав губы. — Не только шить умеет, но и командовать. И сказки рассказывать, когда ее не просят.
— Очень хорошо.
— Ничего хорошего.
— Но ты все-таки дождешься ее, не сбежишь? Или струсила, признавайся…
— Может, и струсила, а дождусь. Не обманщица.
— Я и вижу, что не обманщица. Только в форточку больше не лезь. А Татьяне Филипповне передай, чтобы сразу шла ко мне. Пусть войдет в приемную и скажет, что ее звала Надежда Константиновна.
— Кто? Ладно. Передам.
Уже в дверях Надежда Константиновна сказала:
— И не грусти. Никто тебя насильно не схватит.
— Пусть хватают. Мне все равно.
— Уж и все равно! Почему же нам, взрослым, не все равно, что с тобой станет? Ну-ну, не вешай носа! Будет невмоготу — прибежишь. Запомнишь к кому?
— К Надежде Константиновне.
11. Декрет, подписанный Лениным
В кабинете Надежды Константиновны Крупской, как и в других комнатах Наркомпроса, бросалось в глаза характерное для того времени сочетание так называемых «остатков былой роскоши» с суровыми вкусами новых хозяев. Стильный диван для посетителей и донельзя скромное убранство письменного стола. Массивный, черного дерева стол, примыкающий к письменному, предназначенный для того, чтобы вокруг него рассаживались участники небольших совещаний, и облезлые венские стулья, обступившие этот стол. Великолепно отделанные стены и два небольших, воспроизведенных типографским способом портрета в простеньких рамках: Маркс и Энгельс.