Человечье мясо
Шрифт:
– Где педераст? Где педераст? Чего встал, как член?! Пропустите к педерасту! Граждане, пропустите к педерасту.
– Чего вцепился, сволочь?! Где, где?! Вон мент повел. Теперь им покажут, собакам, как поджигать войну. Узнают теперь они нашу родную советскую власть.
Начальник железнодорожного отделения милиции сидел в сдвинутой на затылок небесно-голубого цвета фуражке на перине, в фиолетовых трикотажных подштанниках, и скреб волосатую ногу кривыми пальцами другой ноги.
Выступая на собрании актива, он сказал:
– Наше отделение милиции достойно выйти на первое место в районе по приводам. Советская власть дала нам для этого
Он был тщеславен и не скрывал этого.
Будучи вооруженным самым передовым в мире мировоззрением, он не сомневался в том, что вверенное ему отделение милиции выйдет к концу отчетного полугодия на первое место по приводам.
– Все дело в масштабе, - скребя ногу, сказал он жене, с яростью раздиравшей не отстегивающийся, вместительностью в 5 литров, бюстгальтер, конечно, масштаб не тот.
– Хвороба ему в бок, - прошипела, потея, жена, тщетно ловя вертящуюся, как проститутка, пуговку.
Начальник в фиолетовых подштанниках и небесно-голубой фуражке, мечтательно вздохнув, сказал:
– Вот когда скрутим Америку, будет тогда милиция, минимум, на весь мир! И на Тихом океане, и на Атлантическом, и на Северном Ледовитом.
– Нехай она подавится, - прорычала жена.
– Чего глаза пялишь?! Отстегни!
Упершись коленом в спину супруги, он отстегнул проклятую пуговку. Жена вздохнула, как резина.
– Нехай она подавится, - говорила жена про Америку.
– Ты заложил ворота? Ты загнал курей?
– Черчилль!
– Визжала толпа, напирая на ворота железнодорожного отделения родной рабоче-крестьянской милиции.
– Долой поджигателей войны!
Начальник в фиолетовых подштанниках и небесно-голубой фуражке от волнения вместо штанины попал ногой в самоварную трубу.
– Черчилль, - бормотал он дрожащими губами, - наконец-то! Вот он когда пришел настоящий масштаб! Только бы не упустить.
– Ты запер худобу?
– приставала жена.
– Отчепись!
– вспылил начальник и, гремя самоварной трубой, выскочил, хлопнув дверью, в коридор, соединявший его квартиру с рабоче-крестьянским заведением.
Крепко сжимая руки друг друга, с поднятыми головами, мы стояли, окруженные врагами.
Свидетели из добровольцев показывали:
– Он самый Черчилль и есть.
– Сами видели.
– Намедни в газете пропечатывали. Как раз такой есть. Только худой стал.
– А это самая его баба и есть.
– Черчилль с [нрзб.], братцы! Дела!
После допроса свидетелей начальник рабоче-крестьянской милиции сказал:
– Товарищ Сталин учит нас, ты есть поджигатель новой мировой бойни № 1. Но тебя ждет такой же позорный конец, как и ее фюрера, проклятого Гитлера. Увести их.
Глава III
Когда глаза немного привыкли к камерному сумраку, стало ясно, что коренным населением этого заведения являются краснушники, чернушники, домушники, тихушники, мокрушники, крысятники тайшетские, крысятники воркутинские, колымские, амурские и карабасские, щипачи, ширмачи, скобаря, лопатники, бочатники, топошники, хипяшники и скучатники, проститутки рублевые, двухрублевые, трехрублевые, четырехрублевые, пятирублевые и шестирублевые, подмосковные молочницы с кешарами и один фраер (без кешара).
Несмотря на то, что аборигены заведения даже не подозревали, что мы Черчилль и Ева Браун, однако в компанию нас все равно не взяли.
Не придавая ни малейшего значения нашему появлению, вор с откушенным ухом невозмутимо продолжал роман.
– Он все ходил
– А мужик ее был царь.
Не обнаружив ничего замечательного в наших карманах, представители фиска поинтересовались нами самими. Узнав, что мы как раз по части романов, нас протискали к огню.
– Ты, батя, не робей, - ободрила меня проститутка с выклеванным глазом, - мы не обижаемся на своих писателев. Давай, начинай.
– Хорошо, - сказал я, - спасибо. Сейчас я расскажу вам небольшую историю из жизни одного русского писателя, вступившего в конфликт с обществом. А вы сами решите, прав он или не прав.
– Ты лучше давай про урку, - пожелала компания.
– Про урку? Я не знаю про урку...
– смутившись, признался я. И собранию ничего не оставалось, как слушать про писателя: хотя любому начитанному человеку ясно, что это значительно менее интересно и поучительно.
– Эта история началась давно, - сказал я.
– Еще во времена Стеньки Разина. Ее с полным правом можно назвать именно "Русской историей", потому что вы и без моего рассказа хорошо знаете, а из моего рассказа вам станет совершенно ясным, насколько плохие были всегда в России взаимоотношения между властью и народом. Особенно между властью и интеллигенцией. Что касается единственного периода за всю историю России, периода в восемь месяцев между февралем и октябрем 1917 года, когда эти взаимоотношения в первый и последний раз были нормальными, то его я не касаюсь, именно потому, что они продолжались всего восемь месяцев. Но я собираюсь рассказать вам не начало этой истории, уходящей, как я сказал в мрачные времена Стеньки Разина, Пугачева, восстания декабристов и другие черные дни, пережитые нашей родиной, а только один из се финальных, так сказать, эпизодов.
– Давай, давай!
– ободряли меня проститутки, воры и подмосковные молочницы.
– Вы реакционер, - сказал фраер без кешара, но его [ляпнули прохарем] по харе и он не настаивал.
– Хорошо, - сказал я.
– Человек, историю которого вы сейчас услышите, жил в Москве и писал романы, рассказы, сценарии и драмы. Никто из вас никогда его не читал, потому что отношения с властью у него были очень плохими и власть не считала нужным ставить в известность широкие слои населения о том, что она еще не задушила нескольких человек, не слушающихся ее. Он был еще очень молод, но несмотря на это, на многих примерах смог убедиться в том, что люди, которых он встречал, были несчастливы. Это его поразило, и он стал спрашивать людей, почему они несчастливы. Люди, которых он спрашивал, не признавались. Они говорили: "Что вы, мы абсолютно счастливы, потому что иначе и быть не может в эпоху построения коммунизма". Он знал, что это было неправдой. Убедившись, что у писателей, дипломатов, секретарей, председателей, профессоров и прочих, кто ходил в дом, где он жил, правды не добиться, он стал спрашивать у дворников, слесарей, инженеров, трактористов и прочих, кто не ходил в дом, где он жил. Дворники, слесари, инженеры и трактористы сказали, что они абсолютно счастливы, потому что иначе и быть не может в эпоху построения коммунизма, и каждый из них, подозрительно оглядев его с ног до головы, говорил: "Проваливай, отсюда, батя", или: "Пошел, пошел своей дорогой!", или: "Вон дверь, видишь, а то попадешь на улицу прямо через это самое окно", или: "Ах ты, сволочь, шпион, выспрашиваешь, а потом донесешь, куда следует".