Человек-Паук. Майлз Моралес
Шрифт:
Ж-ж-ж, ж-ж-ж. Ж-ж-ж, ж-ж-ж.
Не слушай монотонное бормотание Чемберлена.
– Да, в тринадцатой поправке говорится, что в Соединенных Штатах рабство разрешено только как наказание за преступление. Можно предположить, что именно использование заключенных в качестве рабов поддерживает благосостояние нашей великой страны, – это утверждение пронзило Майлза как огромная игла, прошедшая через весь позвоночник, заставившая его выпрямиться, поднять взгляд. Он посмотрел Чемберлену в глаза, которые вдруг открылись и плотоядно зыркнули на него. Затем Чемберлен
Ж-ж-ж.
Дыши. Закрой глаза. Дыши.
Он что... улыбнулся?
Сандаловое дерево. Успокойся.
Алисия почувствовала, что он смотрит на нее как извращенец, повернула голову и посмотрела на него краем глаза. Она улыбнулась, и на ее щеках появились ямочки, такие глубокие, что Майлзу захотелось в них утонуть.
Сандаловое дерево. Успокойся. Дыши. Дыши.
И вдруг наконец... наконец... прозвенел звонок. Ножки стульев заскрипели по линолеуму, когда ученики повскакивали со своих мест. С огромным облегчением Майлз медленно встал, воротник его футболки был мокрым от пота. Он сделал это.
– Как думаешь, он это серьезно или нас дразнит? – тихо спросила Алисия у Майлза, убирая учебники в сумку.
– Хм, не знаю, – сказал Майлз, вытер лоб и застегнул рюкзак. Мистер Чемберлен стирал с доски цитату, которую написал в начале урока. Майлз хмуро посмотрел ему в спину.
– Почему у тебя такой вид? – пробормотала Алисия, оценивающе глядя на Майлза. Тот спохватился, сморщенная гримаса сменилась Улыбкой. Но это только сильнее сбило Алисию с толку. – А теперь почему у тебя такой вид? Тебе что, понравилось?
– Что? Урок? – Майлз на миг опустил глаза, чтобы собраться с мыслями. – Нет, конечно. Нет. Нет.
Его еще тревожило паучье чутье, сосало под ложечкой, по лицу лился пот. По виду, наверное, можно было подумать, что у него пневмония. «Только не упади в обморок», – подумал он. Только не упади в обморок. И, настраиваясь на то, чтобы не упасть в обморок, он понимал, что не может упустить такой шанс: сказать Алисии что-то приятное. Комплимент. Но не о том, как она выглядит или пахнет, и не о легкой «щ», на которую она заменяет каждую «с». Нужно было сказать что-то, что отвлечет от его жуткого выражения лица. Наконец вот оно – он скажет, как ему понравилось ее стихотворение. О горах. О любви.
– Слушай... э-э-э... немного не в тему, но мне понравилось твое сти… – начал он, но слова не могли прорваться через застрявший в его горле камень. Он сглотнул и снова открыл рот, на сей раз без улыбки. Вдруг он отрыгнул. Алисия склонила голову набок.
– Прости, – Майлз прикрыл рот рукой. – Я хотел сказать, мне... – снова пауза. – Хотел сказать, мне понравилось твое... твое... – внезапно он почувствовал что-то похуже, чем просто икота или отрыжка. К горлу подкатила рвота. Алисия сделала шаг назад, не отводя от его лица озабоченного взгляда.
– Майлз?
– Прости, прости, я... – он закрыл рот рукой, наклонился вперед. – О... боже. Я... – он бросил отчаянный взгляд на Алисию, пробежал мимо
Ж-ж-ж.
Ж-ж-ж.
Ж-ж-ж.
ГЛАВА 5
– Э-э-э-й, – Ганке вошел в спальню, держа в руках пачку конвертов в одной руке и размахивая оранжевой бумажкой в другой, и захлопнул за собой дверь. Майлз лежал на боку и пытался написать сиджо. Он поднял взгляд. Ганке замер. – Что с тобой?
Майлз отложил ручку.
– Я говорил с Алисией. Прям говорил-говорил с ней.
– Я понял, и...
– И... меня на нее чуть не стошнило.
– Погоди. Хочешь сказать, ты на нее в прямом смысле чуть не блеванул? Типа... чуть не показал, что съел на завтр...
– Да, чувак, – оборвал его Майлз.
Ганке напряг мышцы шеи, чтобы сдержать улыбку, но ничего не вышло. Тогда он бросил конверты на письменный стол и прикрыл рот рукой.
– Это не смешно, – буркнул Майлз.
– Знаю, что не смешно. Ну, то есть смешно. Но и не смешно. Потому что это... отвратительно. На всей земле не найти столько горячей воды, чтобы отмыться после этого. Если бы на меня кого-то стошнило, я бы подумал о какой-нибудь пластической операции по смене кожи, – он изобразил приступ рвоты. – Серьезно, ты только подумай...
– Эй, ты хочешь знать, что случилось, или нет?
– Да-да, прости.
Майлз начал рассказывать: про урок мистера Чемберлена, про то, как опять сработало паучье чутье, про разговор с Алисией и, разумеется, про то, как его чуть не стошнило, в результате чего ему пришлось пулей нестись в мужской туалет.
– Когда я добежал до кабинки, тошнота прошла. Паучье чутье отключилось или... не знаю, как сказать...
– Что?
– Ничего, просто... не знаю, – Майлз почесал подбородок. – Чемберлен так на меня посмотрел...
– Как – так?
– Ну, не знаю. Не могу объяснить, – Майлз попытался вспомнить, как все было. Непонятное самочувствие, обжигающий взгляд Чемберлена. – Ты же знаешь, что каждый раз, когда у меня срабатывает паучье чутье, я бегу посмотреть, что происходит, но ничего не обнаруживаю? – Ганке кивнул, и Майлз продолжил. – Что если опасность внутри кабинета?
– Хочешь сказать...
– Что если паучье чутье срабатывает из-за него?
Ганке пристально посмотрел на Майлза, слегка наклонив голову, затем закрыл глаза и недоверчиво покачал головой.
– Слушай, Чемберлен определенно выжил из ума. Причем в прямом смысле. Та чушь, что он несет на уроках, тому доказательство. К тому же сам знаешь, он ест всякую фигню типа творога, а любой, кто ест это дерьмо, должен быть жестоким, и не только по отношению к окружающим людям, но и к собственным вкусовым рецепторам, потому что я слышал, что творог делает тебя...
– Ганке, – Майлз поднял руку, оборвав его на полуслове. Он не хотел думать так о мистере Чемберлене.
– Я хотел сказать, что люблю тебя и все такое, но, чувак, ты просто тронулся. И я тебя понимаю. Тебе просто нужно оправдание, почему тебя чуть не вырвало на Алисию.