Чужое лицо
Шрифт:
– В баню на Красной Пресне… – сказал он водителю.
– Может, в Сандуновские бани? – спросил тот.
Сандуновские бани – самые известные в Москве, но именно потому и не хотел ехать туда Ставинский – можно напороться на своих бывших знакомых или на знакомых Юрышева. А бани на Красной Пресне – для пролетариата, туда не ходит московская элита.
– Нет, – ответил он водителю. – В Сандуны нужно на весь день идти, а мне просто помыться с дороги…
– Откуда будешь? – спросил словоохотливый водитель. – Из Ярославля?
– Угу, – буркнул Ставинский, ему вовсе не хотелось затевать разговор с шофером…
Через двадцать минут в отдельном номере краснопресненской бани он вывалил на мраморную скамью содержимое кожаного чемодана: венгерский костюм, шесть индийских новых рубашек, два чешских свитера, туфли
С горечью в душе Ставинский, ступая босыми ногами по холодному каменному полу, прошел в душ, включил горячую воду и только тут вспомнил, что у него нет мыла. Забыл купить у банщика. «Черт с ним, – подумал он, – сойдет и без мыла…»
Но через десять минут, утеревшись вафельным полотенцем и с отвращением надев этот презрительный подарок ЦРУ – новый венгерский костюм, он стал перекладывать в карманы пиджака свои документы и документы Юрышева и тут обнаружил во внутреннем кармане пиджака потертую почтовую открытку с видом Ялты. Округлым женским почерком было написано:
«Дорогой! Милый! Где бы ты ни был, знай, что я тебя помню и люблю и, как всегда, жду твоих писем по старому адресу: Ялта, до востребования, Крыловой Ольге Никаноровне. Твоя старая и больная, но всегда любящая тебя тетя Оля».
Ставинский еще раз перечел эту записку и взглянул на оборот открытки. Там был вид Ялты – солнечного города на берегу Черного моря. На морском причале стояли корабли, и в морскую даль уходили яхты. Совсем как во Флориде, в Сарасоте…
15
«Объявляется посадка в самолет американской компании «Метролайнер», отбывающий рейсом тридцать два по маршруту Москва – Нью-Йорк. Пассажиров просят пройти на посадку в самолет…» – произнес все тот же железноухающий мужской радиоголос и затем стал повторять это же самое по-английски.
Вирджиния взяла Юрышева под руку и успокоительно заглянула ему в глаза. «Все! – просил ее взгляд. – Перестаньте трусить, полковник! На вас лица нет! Но ведь уже все, все позади! Досмотр багажа, проверка документов – все позади, и вот он стоит – американский «Боинг»! По движущейся ленте транспортера через стеклянную галерею прямо к трапу самолета, а там – уже дом, Америка!…» Но вслух она сказала только:
– Darling, are you O.K.?
Он кивнул. Он знал, что нужно взять себя в руки, улыбаться беспечной улыбкой, проститься со Стивенсоном, который стоит за стеклянным барьером и машет им рукой. Но
Но здесь, среди нарядной импортной публики, путешествующих американских старух с кукольно накрашенными лицами, среди стеклянной чистоты этих залов и деловитой суеты таможенной службы, он не понимал, откуда надвигается на него ощущение опасности. Ведь уже действительно все позади – паспортный контроль, таможенный досмотр, и вот он рядом – американский самолет, американская территория.
Цепочка советских и американских пассажиров потянулась к трапу самолета. Юрышев знал, что уже можно идти в спасительное чрево этого «Боинга», но какое-то внутреннее чувство опасности держало его на месте и не позволяло шагнуть на эту черную, катящую к самолету ленту.
А тот, кто вызывал в нем эту тревогу, был спокоен. Майор Незначный стоял в конце стеклянной галереи, в матово-прозрачном тамбуре и ждал свою жертву. В руках у него была папка с ленинградскими фотографиями супругов Вильямс.
И еще один не видимый ни Незначным, ни Вильямсами человек был в многолюдном здании Шереметьевского аэровокзала. Ставинский. Он уже добился своего – он увидел Вирджинию, когда она под руку с Юрышевым и Стивенсоном шла следом за тележкой с багажом к залу таможенного досмотра, и пора было уезжать из этого опасного места, брать такси и мчаться на Казанский вокзал, чтобы сесть в первый попавшийся сибирский поезд, но… Он не мог заставить себя уйти отсюда. Он стоял на втором этаже, у балкона, и сквозь стеклянную стену смотрел на американский «Боинг». Уклоняясь от морозного ветра, по его трапу уже поднимались первые пассажиры. Грузчики загружали в багажный отсек чемоданы. Ставинскому показалось, что он увидел, как мелькнули и его два темно-рыжих кожаных чемодана – мелькнули и исчезли в чреве «Боинга». Америка была рядом – всего-навсего через эту стеклянную стену, но…
– Let's go, – сказала Вирджиния Юрышеву, и они шагнули на катившую к трапу самолета черную ленту пассажирского транспортера.
И когда они миновали последнюю проверку – белую шведскую арку контроля металлических предметов, за этой аркой, в пяти шагах от «Боинга», к ним шагнул из тамбура майор Незначный. За его спиной двигался рослый пограничник с автоматом через плечо.
– Госпожа Вильямс? – сказал Незначный на неплохом английском. – Моя фамилия Незначный, я майор Комитета государственной безопасности. Предъявите ваши документы, пожалуйста. – И он взял из рук Вирджинии их паспорта, но, даже не заглянув в них, открыл свою папку. На десяти больших черно-белых фотографиях были запечатлены отдельные фазы вчерашней встречи Вильямсов с ленинградскими «диссидентами».
– Вы узнаете себя на этих снимках? – спросил Незначный.
– Да, – сказала Вирджиния. – Вчера в Ленинграде к нам пристали какие-то хулиганы, я звонила в «Интурист», чтобы выразить свой протест.
– Эти люди – государственные преступники. Одного из них мы арестовали, а двое скрылись. Вам придется задержаться в Москве, чтобы дать показания…
– Мы не можем задерживаться, – ответила Вирджиния, пытаясь сохранить вежливое спокойствие. – Вот наш самолет, мы улетаем через несколько минут.